Слухи не врут

Не уходи, еще не спета твоя боль. В моей груди опять повесилась тоска. Я знаю, ты пока. Теперь я знаю, точно ты. Не преступи порог: обратно ходу нет. Шаги легки, но будет похоронен свет. Я знаю, нет тебя. Теперь я знаю: Точно нет. ©

— Ты уверен что это хорошая идея? — Ваня явно нервничал, что было неожиданно и ожидаемо одновременно. Олег даже позволил себе улыбнуться, глядя на лучшего друга, что сидел напротив него сонный, встрепанный, в растянутой майке, домашних шортах и выглядел настолько уютным и родным, от чего Олег теперь даже представить себе не мог, как он раньше жил без этого человека. Да, они с Ваней через всякое прошли и их многое связывало. Плохого было даже больше чем хорошего, но в тоже время, Ваня все равно цеплялся за него и просил о втором шансе, который Олег ему дал. И, как оказалось, не ошибся. Ваня был абсолютно его человеком и, если бы не дружеская, как будто бы братская привязанность, то Олег бы даже смог влюбиться в этого человека. По крайней мере, он не раз ловил себя на подобной мысли. Они были абсолютно разными, будто бы параллельные прямые, которые никогда не должны были пересечься… Но пересеклись. И, наверное, несмотря на наличие Дани, Макса и Миши в своей жизни — только Ваня был тем единственным, кто его понимал несмотря ни на что. Ваня был абсолютно другой: не зажатый, не обремененный застарелыми принципами, развязный и открытый. Ваня — чертов оптимист по жизни, причем абсолютно сумасшедший. И, наверное, именно этот фактор заставлял Олега изо дня в день тянуться к нему для того, чтобы погреться в лучах чужого тепла, которое благодаря этому мальчишке заглядывало и в его серый, покрытый стылым одиночеством и пустотой мир. Ваня улыбался, когда жизнь летела в пропасть, он не ревел, когда нужно было орать от боли и обиды, он все и всегда терпел, неизменно скалясь в ответ любым обидчикам и показывая им средний палец. Олег знал, что Ваня не настолько жизнерадостный и простой, каким он пытался казаться, но именно это желание не ломаться и его сила воли каким-то неведанным образом заставляли Олега цепляться за это. Подобное поведение действительно вдохновляло и заставляло двигаться вперед несмотря ни на что. Ваня был его личным компасом. Он не раз спасал, помогал и направлял его. Олег никогда не забудет, как Ваня его предал, переспав с Ильей, и уж тем более, не сотрет из памяти все то, что было между ним и Мишей, но… Олег никогда не умел зацикливаться, помнить зло и держать это все в себе, ненавидя человека и лелея внутри эту самую ненависть. Он нуждался в Ване, как и блондин нуждался в нем. Разве этого им мало? Разве имело смысл хранить на него обиду и злость из-за Ильи Шатова, который остался на сердце только выжженным болезненным рубцом и, который, если быть уж совсем откровенным, и не любил его никогда? Так, игрался. Как и все остальные. И если раньше внимание всех тех парней, которые были рядом, а теперь исчезли, даже льстило и немного поднимало самооценку, то теперь все они не вызывали ничего кроме отвращения и легкой грусти. Сначала был Юра. Вроде бы взрослый, серьезный, но в тоже время простой и заботливый. Тот, с кем должно было быть тепло, спокойно и уютно. Но не было… Юра отталкивал, Юра злил и заставлял чувствовать себя жалким. И Олег прекрасно понимал причину своей антипатии, но упорно отрицал ее долгое время, не желая мириться с тем, что виновником его неудачных первых отношений, которые могли бы возникнуть именно с Юрой, стал не Илья Шатов, уже тогда будоражащий кровь, а он сам. Как и в ситуации с Игорем, Альбертом, да и самим Ильей. Олег не чувствовал их. Абсолютно. Он пытался. Очень хотел, заставлял себя открываться на встречу, но единственное, что по итогу получал — яд в свой адрес и очередного исчезнувшего человека. Это даже казалось забавным — они все исчезали даже не дав Олегу шанса разобраться, открыть свое сердце и влюбиться в кого-то из тех, кому якобы нравился он. Да и имело ли это смысл? Еще месяц назад Олег бы точно ответил, что да и тайно мечтал о том, что и у него появится тот самый человек, которые не будет привязывать его к себе, не будет навязывать чувства и кричать на него из-за то, что он не может также открыто реагировать в ответ, а который… Который просто будет его любить и заботиться о нем. Черт, он уже успел потерять четверых парней, которые устали с ним носиться и по итогу бросили, но при этом, ни разу даже не сходил с кем-то из них на свидание. И как ни странно, от подобной ситуации смеяться сейчас хотелось даже больше, чем плакать. Да, было обидно и больно, особенно от жестоких и задевающих за живое слов Альберта, разговор с которым залез глубоко под кожу и остался там до сих пор, разъедая внутренности и медленно наполняя душу Олега ядом, но в тоже время… Это было правильно. Правильно, что они закончили именно так. Даже не попробовав. Олег до сих пор не понимал, что он чувствовал по отношению к Альберту и, наверное, самым справедливым действительно было просто его отпустить и стараться не думать о том, почему в этот раз больнее чем с Юрой или с Игорем. И даже больнее, чем с Ильей. — Земля вызывает! Эй! — Ваня помахал возле его лица рукой и недовольно нахмурился, заметив, как напрягся и вздрогнул Олег, только сейчас выплывая из своих мыслей. Оказалось, он задумался настолько, что упустил нить разговора и даже не ответил другу на его вопрос. — Извини, я просто немного загнался, — скривился Олег, стараясь не показывать Ване свое настоящее настроение, которые тут же испортилось еще сильнее, лишь одних воспоминаний о всех его несложившихся отношениях. — Блять, вот прекрати, я сказал! — сузил глаза Ваня, после чего перетянулся через стол и отвесил Олегу шуточный, но заметно ощутимый подзатыльник, от чего парень шикнул и скривился, а сидевший уже по привычке в ногах у Олега пес, неодобрительно посмотрел на обоих, явно осуждая жалких человечков за настолько неожиданное и агрессивное проявление чувств. — Перестань думать о нем. Вообще обо всех придурках, я уверен, что ты в своих страданиях и Шатова не забыл! Куда же без него. — Вань, я просто задумался, обо всем и ни о чем сразу, — усмехнулся Олег, — неужели я настолько очевиден, если единственное о чем, я могу задуматься — это о том, что меня кинул очередной парень, желающий познакомиться со мной поближе? И знаешь, я не хочу сейчас ныть о том, что мне больно и что я разочарован или расстроен, просто… Черт, я же никому из них ничего и никогда не обещал. Я даже не бегал ни за кем из них, даже за Ильей, он сам. Сам ко мне приходил. Сам давал мне надежду. И сам сделал все, чтобы я его бросил. Почему так? Я правда не понимаю… Я не прошу у них любви до гроба, не прошу подарков и вечных клятв в преданности. Мне просто нужен кто-то рядом. Тот кто не ответил бы агрессией и претензиями на все мои страхи, а просто бы обнял меня и успокоил. Наверное, такими людьми должны были быть родители, но их у меня не было и я до сих пор не знаю… Договорить Олег так и не смог и не только потому, что захлебнулся в собственных словах, отчаянье и боли, а потому что Ваня резко подскочил к нему и крепко обнял со спины, тем самым даруя необходимое и важное тепло — то, которое невозможно было купить или зародить намеренно. Это самое тепло возникло между ними не так давно, но согревало похлеще горячего чая в мороз и было тем самым, что Олег хотел бы беречь и хранить, потому что именно это тепло и ощущение уюта рядом с Ваней, были самыми важными, теплыми и настоящими. Тем, что он мог бы назваться семьей, потому что сейчас, сидя здесь в обнимку с лучшим другом и гладя по жесткой шерстке уже привыкшего к ним, но до сих пор еще настороженного и испуганного пса, Олег действительно чувствовал себя счастливым. — Я правда не пытаюсь себя жалеть, — улыбнулся Олег, разворачиваясь в чужих объятиях и внимательно смотря на непривычно серьезного Ваню, — просто я всего лишь подумал о том, что эти люди, наверное, были лишними для меня, но я слишком цеплялся за них, потому что боялся остаться один. Знаешь, я с самого детства так хотел семью, хотел любви, тепла, но не получал ничего из этого. Я не был интересен людям и боялся подойти к ним близко. Именно поэтому, когда кто-то стал проявлять ко мне интерес, я начал цепляться за это даже, если ничего не чувствовал. Наверное, Альберт действительно прав и я на самом деле эгоистичная скотина, потому что… — Блять, ну просто заткнись уже, идиотина! — снова шикнул на него Ваня, с силой пихнув в плечо. — Уже две недели прошло, может хватит? Если бы этому мудаку Альберту был важен ты, а не его ЭГО до небес, то он бы позвонил и вы бы спокойно поговорили. Но он тебе даже не пишет и я надеюсь, что тебе хватит мозгов не искать с ним встреч самостоятельно. Отношения с таким как Альберт изначально были обречены. Тебе не нужен человек, который будет принижать тебя или показательно тыкать в нарисованное им самим «дерьмо». Оставляй таких за бортом и двигайся дальше, даже если тяжело. Я бы уже давно сдох, если бы плакал по каждому парню, который меня отшил. И ты ведь прекрасно знаешь насколько сильно я любил Мишу… И как мне было больно после всего того, что произошло между нами. Но, черт, Олег, если зацикливаться на этом дерьме, то ты не выплывешь, понимаешь? Я знаю, что ты одинок, знаю, что ты хочешь быть любимым и счастливым, но любовь бывает разной, придурок. Разве ты не можешь назвать себя счастливым человеком? У тебя есть я, друзья, есть собака, в конце концов! Неужели тебе этого мало? У меня, например, есть только ты, но знаешь, я бы никогда не променял тебя на перспективу влюбиться в очередного мудака. Нет, спасибо, плавали, знаем. Теперь только ты и наш общий пес, который будет нам почти как сын. Образцово-показательная семья! — Еще предложи мне встречаться, — фыркнул Олег, при этом не в силах скрыть проступившую на губах улыбку и ощущая себя намного спокойнее и расслабленнее, чем несколько минут ранее. — Если только ты будешь сверху, — подмигнул ему Ваня, заставив Олега уже откровенно и открыто рассмеяться, — я слишком ленив, чтобы быть активом. — Я учту, — отсмеявшись кивнул блондин, после чего все же отпихнул друга в сторону и, дождавшись пока Ваня сядет обратно на свое место, уже серьезным голосом добавил: — спасибо тебе, правда, и даже не спрашивай за что. Ты — мое лекарство от жалости к себе. Даже не представляешь насколько для меня это важно. Как ни странно, но отвечать ему Ваня не торопился, несмотря на все те эмоции, что отчетливо читались на его лице. Он просто сидел напротив, внимательно смотрел Олегу прямо в глаза и улыбался, благодаря чему блондин действительно чувствовал себе не только спокойнее, но еще и смелее. По крайней мере, именно в эту самую минуту он отчетливо осознавал, что ему больше не страшно рассказать то, чего он раньше стыдился и боялся показать друзьям, переживая, что те его оттолкнут… Стыдиться и прятать Ваню он больше не хотел, потому что именно этот человек был единственным, кто после того, как сделал ему больно, не исчез в тумане, где давно растворился Юра и все те, кто был за ним, а раскаялся, искупил вину и остался с ним. Более того, именно этот человек был тем, кто действительно лечил и спасал его, заставляя верить в то, что не только любовь может вылечить и согреть сердце. — Возвращаясь к твоему вопросу, — подал голос Олег, осторожно накрывая холодные пальцы вмиг вздрогнувшего Вани, — я действительно хочу, чтобы они знали. Они мои друзья и ты мой друг. Я не хочу врать и прятать вас друг от друга. — Звягинцев устроит скандал, — закатил глаза Ваня, но при этом улыбнулся, благодаря чему Олег понял — он наконец-то поступил правильно. Да, он был не обязан рассказывать парням про Ваню и уж тем более не ждал от них понимания и сострадания, особенно с учетом того, что сделал когда-то Ваня им всем. Наверняка Даня действительно не сдержится и начнет упрекать Олега в бесхребетности, раз он вновь отпустил обиду и простил предательство. И, наверное, Даня даже окажется прав, но разве это имело хоть какой-либо смысл, когда единственным человеком, что дарил ему тепло за эти последние месяцы был не когда-то обожаемые и буквально превознесенный в голове Олега в ранг божества Илья Шатов, не Альберт, что открыто заявлял о своей симпатии, но отвернулся при первой ссоре и не кто-то из друзей, которые увлеклись своей личной жизнью настолько, что даже не писали ему, а именно этот парень… Испорченный, поломанный, до невозможности одинокий, но при этом настолько родной. Тот, благодаря кому Олег в эту самую секунду понял, насколько глупым и нелепым было гоняться за чужим выдуманным теплом в то самое время, когда оно было так близко: в улыбке лучшего друга, в счастливой морде уютно устроившегося у его ног пса, в друзьях, которые только прочитав его холодное «нам нужно поговорить», тут же ответили, что скоро будут. Он действительно никогда не был одинок и сейчас только это имело смысл и было тем самым, что заставляло двигаться дальше в такую странную, неизведанную, но безумно манящую неизвестность, в которой он никогда не останется один. *** — Как думаешь, что Олежа хочет нам сказать? — взволнованно спросил Даниил, выходя из машины вместе с Зарецким и внимательно смотря на абсолютно спокойного и непрошибаемого Максима, который от странных и непонятных сообщений Олега в их общую беседу совершенно не нервничал и по-прежнему представлял собой верх невозмутимости и привычного для него похуизма. — Я не Ванга, Даня, — хмыкнул в ответ Зарецкий, набирая нужный номер квартиры в домофон, — мы слишком давно не собирались вместе, со времен твоего дня рождения. Прошло больше двух недель. Может быть, у Олега какие-то новости. Насколько я знаю, он собаку в приюте взял, может решил нас с ней познакомить. Откуда мне знать, что у него на уме? — Почему ты на меня рычишь, Зарецкий? — нахмурился Даня, заходя в подъезд, после того, как открылась дверь, благодаря ответившему на звонок домофона Олегу. — Если ты не хотел идти к нему, мог бы сказать об этом сразу. Необязательно выплескивать свое недовольство на мне. Я не виноват в твоем плохом настроении. Зарецкий на его слова ничего не ответил, но этого, честно говоря, и не требовалось. Да, конечно, Даня понимал, что его минутная истерика и недовольство Зарецким это больше очередной каприз и не самая приятная черта характера, ведь Максим не делал абсолютно ничего плохого. Он не повышал голос, не срывался на него и уж тем более, не оскорблял его или Олега. Но еще с самого утра Зарецкий был какой-то нервный, злой и разговаривал таким тоном, который не позволял себе очень давно, еще с тех самых времен, когда их отношения наконец-то приобрели форму и стали действительно настоящими. — Эй, извини, если мои слова как-то задевают тебя, — виноватым голосом произнес Максим, крепко обнимая Даню со спины в тот самый момент, когда Даниил двинулся вверх по лестнице, осознанно игнорируя приехавший на первый этаж лифт, что минутой ранее вызвал Зарецкий, — я просто… Это из-за Миши. Он игнорирует меня и даже сейчас не пришел к Олегу. Я знаю, что это из-за Никиты, у них последнее время все не очень хорошо, но никто не говорит мне подробностей. Это бесит. — Боже, Макс! — выдохнул Даниил, резко разворачиваясь в чужих объятиях и внимательно глядя на растерянного и вмиг погрустневшего Зарецкого, — прекрати строить из себя мамочку Орловского. Он большой мальчик, Миша тоже. Они сами во всем разберутся. Без тебя. А касаемо того, почему Миша не пришел… Он говорил, что хочет побыть один. — Что еще он тебе сказал? — решил начать допрос Зарецкий, тем самым заставив Даню лишь громко фыркнуть. — Просил, чтобы ты не лез в чужие дела, — усмехнулся в ответ парень, после чего крепко взял Максима за руку и потянул вверх по лестнице, — все будет нормально, Макс. Лучше думай о своих отношениях, а не о чужих. — У меня все прекрасно, — самодовольно сказал, идущий за его спиной Зарецкий, тем самым заставив Даню счастливо улыбнуться, — и вообще, зачем мы пошли по лестнице? Для этого придумали лифт, если ты не в курсе. — Макс, это не пятнадцатый этаж, а всего лишь шестой, — рассмеялся Даня, потащив недовольного Зарецкого вслед за собой. — Я слишком стар для этого дерьма, — послышалось в ответ, от чего Даня только фыркнул и бегло осмотревшись по сторонам, замер между лестничными пролетами третьего этажа. — По крайней мере, я могу сделать это, — заговорщическим шёпотом произнес парень, после чего резко обернулся назад и чмокнул в губы опешившего и явно удивленного Максима, лицо которого было настолько забавным, что Звягинцев не сдержался и заливисто рассмеялся, тем самым заставляя Зарецкого нахмуриться еще сильнее. — Ты снова надо мной издеваешься, — вынес вердикт тот и уже сам притянул к себе Даню, обхватив того за затылок и целуя его так, как хотелось самому Максима. Жарко. Горячо. С напором. Так, как умел только Зарецкий, чтобы коленки подкашивались лишь от действий его невозможного языка и чтобы цепляться за его широкие плечи, забывая обо всем на свете и концентрируясь только на чужих крепких руках, держащих Даню для того, чтобы тот банально не плюхнулся к чужим ногам и на его губах, опухших от поцелуя, блестящих и неимоверно прекрасных. — Пошли, пока кто-нибудь не вышел и не спалил нас, — хрипло произнес Максим, найдя в себе силы оторваться от парня первым и крепко сжать его руку. — Так боишься чужого мнения? — усмехнулся Даниил, теперь следуя позади за уверенно идущим вперед по лестнице Максима. — Просто не хочу для тебя проблем, — спокойно ответил тот, даже не оборачиваясь и тем самым вызывая у Дани какую-то щемящую теплоту в груди и еще большую уверенность в надежности человека перед собой. Максим отпустил его руку только когда подошел к нужной двери и уверенно нажал на дверной звонок, в очередной раз вызывая на губах у Даниила усмешку. — Рожу попроще сделай, придурок, — хмыкнул Даня, пихнув Зарецкого в плечо, — Олег позвал нас просто потому, что соскучился и наверняка решил рассказать новости про свою собаку. Не стоит делать такое серьезное лицо, вряд ли он скажет о том, что решил подзаработать и попросит нас каждого выделить ему по почке. — Что за бред ты несешь? — выгнул бровь Максим, с недоумением глядя на улыбающегося ему в ответ Даню. Впрочем, улыбка тут же сошла с его лица стоило только Олегу открыть дверь. И все потому, что рядом с другом стоял человек, о котором Даня и думать забыл, но которого предпочел бы не видеть еще минимум тысячу лет. Ванечка. Тот самый придурок, который донимал их с Мишей в универе, постоянно таскался следом и беззастенчиво пускал слюни на Зареченкова. Тот самый Ванечка, по вине которого они чуть не потеряли Мишу. Даня прекрасно знал, что они с Олегом раньше дружили. Этот факт ему совершенно не нравился, но как-то повлиять на друга он не мог, да и это явно не имело смысла. Олег был слишком доверчивым и постоянно прощал все то дерьмо, которое творил Ваня, чем этот с виду милый, но совершенно прогнивший в душе парень, и пользовался, вводя Олега в заблуждение и постоянно используя его в своих целях. Неужели опять… — Проходите, не стойте в дверях, — нервно улыбнулся Олег, пропуская в квартиру хмурого Даниила и не менее напряженного Максима, что тут же взял Даню за руку и нежно провел большим пальцем левой руки по чужой ладони, тем самым немного успокаивая и остужая пыл уже взвинченного Звягинцева. — Какого черта он тут делает? — все же не смог не спросить Даниил, при этом даже не разуваясь. Просто сейчас, глядя на маячившего позади Ваню, парень поймал себя на мысли, что долго они в этой квартире сегодня точно не задержатся. Пускай Даня до конца и не понимал, зачем Олег позвал сюда этого человека и что именно он хочет им рассказать, но и без объяснений уже было ясно, что ничего хорошего Даня явно не услышит. — Именно об этом я и хотел поговорить, — Олег занервничал еще сильнее, чем до этого, от чего сейчас выглядел слишком потерянным, побитым и даже немного жалким, за что Дане снова захотелось отчаянно его пнуть. — О чем «об этом»? — раздраженно поинтересовался Звягинцев. — О том, что ты до сих пор общаешься с человеком, который вытирает об тебя ноги? Я даже не могу это прокомментировать так, чтобы тебя не обидеть, Олег. — Я же говорил, что это плохая идея, — подал голос Ваня, обращаясь явно к застывшему и напряженному Олегу, который в ответ на его слова только устало кивнул и помрачнел еще сильнее. — Плохая идея была у твоих родителей, когда они решили зачать тебя, — ухмыльнулся Даня, не без удовольствия наблюдая за тем, как перекосилось от злобы смазливое лицо этого мелкого морального урода. — Даня, прекрати! — тут же осадил его Максим, заставив Даниила только недоуменно выгнуть бровь. — Олег, просто объясни нам, что происходит. Почему ты позвал нас к себе и самое главное, что здесь делает Иван. — Ваня тут живет… Олег произнес эту фразу слишком спокойно. Холодно. И настолько отрешенно, что Даня даже рассмеялся. Громко и ядовито. Он всегда знал, что Олег слишком наивный, слишком добрый и слишком одинокий. Идеальная мишень для таких паразитирующих существ, как этот Ванечка. Но ведь ему казалось, что Олег изменился. Он начал больше улыбаться, перестал зацикливаться на своем одиночестве, стал без боязни общаться с парнями и даже собаку себе завел. Даня искренне любил его и переживал за этого человека, от чего действительно надеялся, что перемены пойдут другу на пользу и что Олег наконец-то научится любить, принимать и беречь себя, а самое главное, уважать и ценить не кого-то другого, а именно самого себя. Но, как оказалось, последнего так и не случилось. — Зачем, Олег? — эту фразу, к удивлению всех, даже хозяина квартиры, произнес не Даниил, а Максим. — Ты ведь в прошлый раз просил меня помочь, потому что боялся, что Даня узнает. Я помог. И теперь что? Ты просто снова позвал его к себе и решил об этом рассказать? — Что? — Даниил с недоумением посмотрел на нахмуренного Максима, после перевел взгляд на напряженного и поникшего Олега, посмотрел на непонятно из-за чего нервничающего Ваню и… Запутался еще сильнее. — Может быть, хоть кто-то из вас мне объяснит, что здесь происходит? — Ваня жил у меня раньше, — тяжело вздохнул Олег, опустив голову и ведя себя так будто бы сейчас он раскаивается перед казнью, — у него большие проблемы с семьей и… Я не смог ему отказать тогда. Но я боялся, что ты узнаешь. Я прекрасно понимал, как ты отреагируешь на Ваню и не имел никакого права тебя за это судить. Тогда я попросил Максима помочь и он через какого-то знакомого нашел квартиру для Вани, где он и жил все это время, но потом Ваню нашел его отец и в общем… Оставаться там стало опасным. Я предложил Ване пожить у меня. Я понимал, что твоя реакция будет такой, но я просто не мог больше вас обманывать. Вы мои друзья. Я хотел, чтобы вы об этом знали. Происходящее не укладывалось в голове, от чего Даня даже растерялся не в силах сказать хоть слово. Он просто разочарованно вдыхал и выдыхал, стараясь просто спокойно отреагировать на услышанное и не срываться в очередную истерику, которую все от него, конечно же, ждали, поэтому и молчали о том, что происходило. Даже Макс. Тем более, Макс. — То есть ты такой добрый просто потому, что у Ванечки проблемы с родителями? — усмехнулся Даня, с отвращением глядя на человека вмиг ставшего его главным раздражителем и стараясь не зацикливаться на том факте, что в эту историю оказался вовлеченным еще и Максим. — Забыл уже, что это ничтожество сделало с Мишей? — Прекрати это! — кажется Олег тоже разозлился, от чего желание рассмеяться прямо ему в лицо стало еще сильнее обычного. — Ты ведь знаешь, что Ваня не хотел этого. То, что произошло с Мишей… — Только вина твоего дружка! — вновь повысил голос Даня, резко перебив стоявшего напротив Олега, что был непривычно хмур и резок и буравил его холодным взглядом, в котором отчетливо читался вызов. — Почему я должен мириться с этим? Почему должен его жалеть после всего того, что случилось? Почему должен принимать его? По вине этого человека пострадал наш друг и Ваня последний, с кем я бы хотел общаться и кого мечтал бы увидеть рядом с тобой. Неужели это непонятно? — Спрашиваешь меня, почему ты должен мириться с этим? — усмехнулся Олег. В его голосе было столько льда и желчи, от чего Дане даже показалось, что сейчас напротив него стоял не их добрый и наивный Олежка, а абсолютно другой человек, тот, которого он видел только пару раз, когда они с Олегом уже ссорились из-за непонимания или людей, вставших между ними. Тогда это был Илья. Теперь Ваня…. — Ваня — мой друг, — насмешливо ответил Олег, заставив вздрогнуть не только Даниила, но и стоявшего рядом Максима, — и ты просто должен с этим смириться, если тоже считаешь меня своим другом. Я не собираюсь менять круг своего общения только потому, что Ваня тебе не нравится. Ты можешь думать о нем, что угодно, можешь обвинять его во всем, но… С Мишей Ваня уже поговорил. Остальное тебя не касается. Повторюсь, Ваня — мой лучший друг. Ты либо с этим миришься. Либо нет. Я знал, что разговор у нас не получился, но все равно решился рассказать вам, потому что я дорожу вами. Я никогда не запрещал общаться тебе с кем бы то ни было и уж тем более, никогда не влезал в твои отношения. Всего что я хочу, чтобы ты поступил точно также по отношению ко мне. — Ты серьезно смеешь сравнивать? — Даниила просто разрывало от возмущения и злости, и он еле сдерживал себя, чтобы не подлететь к Олегу, не встряхнуть его как следует и не проорать ему прямо в лицо лишь одну фразу: «Какого черта?» — Неужели ты думаешь, что этот, — он пренебрежительно указал взглядом на до сих пор молчавшего Ваню, — действительно дорожит дружбой с тобой? Он просто тебя использует! Вот и все! Он использует тебя с самого начала. Мы все его терпеть не могли и только ты был тем, кто звал с собой Ванечку с нами в кафе, в кино или куда-то еще. Ты слишком наивный и глупый, Олег! Повзрослей уже, пожалуйста. — Единственный, кому нужно повзрослеть — это ты, — сузил глаза Олег, зло и презрительно глядя на застывшего от такого поведения Даню, — какого черта ты решил, что я должен тебя слушать? Почему до сих пор считаешь, что мир вращается вокруг тебя? Ваня — единственный близкий для меня человек. Он всегда был рядом, когда мне было плохо, он помогал мне, он держал меня на плаву и он… — Олег, перестань, — хрипло произнес Ваня, одернув друга за руку и тем самым вызвав на губах у Дани злую улыбку. — Да нет, что ты, пусть продолжает! — ухмыльнулся Звягинцев, полностью игнорируя тяжелый и осуждающий взгляд Максима, направленный в его сторону, — это прерогатива Олега — оскорблять меня при любой нашей ссоре. Давай же, договаривай, я с удовольствием выслушаю все то, что ты хочешь сказать? Считаешь меня плохим другом, да? Думаешь я зациклен только на себе и злюсь на тебя, потому что мне не нравится, что ты общаешься с человеком, которого я ненавижу? Я, блять, все эти годы только и делал, что плясал с бубнами возле нашей никому ненужной дружбы. Я всех и всегда собирал! Искал повод для встречи, старался поддерживать каждого из вас и находил общие темы для разговоров, чтобы вы могли чувствовать себя комфортно все вместе. Я действительно искренне любил вас. Но что в итоге… Вам было легче что-то скрывать от меня, чем взять и объяснить, легче игнорировать меня, просто брать и отключать телефон, как сейчас сделал это Миша. У вас у всех свои проблемы, вы все заняты и зациклены только на своих чертовых желаниях. Но при этом повзрослеть и перестать быть эгоистом нужно только мне. Забавно, не находите? Я не люблю Ваню, потому что все время он использовал тебя и потому, что по его вине чуть не погиб Миша. Если ты в состоянии простить подобное, то нам разговаривать больше не о чем. Говорить что-либо еще Даня действительно не стал. Он просто наградил Олега внимательным, но холодным и разочарованным взглядом, а после отпихнул от двери застывшего Максима, и резко выскочил из квартиры, радуясь тому, что не успел даже разуться. На душе было гадко, пусто и холодно, от чего непрошенные соленые слезы сами прыснули из глаз, заставляя Даню чувствовать себя еще более маленьким и жалким. Конечно, он понимал, что Олег не хотел его обидеть и даже зная результат позвал к себе, потому что не мог больше молчать и скрывать правду от друзей, но легче от этого не становилось. На него и так навалилось слишком много проблем за последнее время. Он очень переживал за Мишу и еще сильнее волновался за Данила, который вновь улетел в Новосибирск и возвращаться в ближайшее время не планировал. И это при всем при том, что отец так и не вышел с ними на связь. Даня знал, что у него все хорошо, потому что несколько раз приезжал к дому, смотрел на горящий в окнах свет, проверял в Сети ли отец, а после уезжал обратно, так и не в силах подняться в когда-то родную квартиру. Отец был слишком гордым, чтобы сделать первый шаг, а Даня слишком устал снова идти к нему на встречу. В обще-то, с Олегом сейчас выходило тоже самое… Вылетевший вслед за ним Максим был отчего-то напуган, растерян и при всем при этом смотрел настолько потерянно и виновато, что у Дани даже не было сил на него злиться. Обо всем этом они могут поговорить позже. — Поехали домой, — хрипло произнес Даниил, усаживаясь в чужую машину и устало закрывая глаза, при этом очень надеясь на то, что Максим все же не успел увидеть его слез. Даня не стеснялся быть слабым перед этим человеком, но сейчас отчего-то хотелось казаться сильнее, чем он был на самом деле просто потому, что если сейчас он расклеился бы окончательно, то не сдержался бы и точно разревелся от осознания того, что так долго оберегаемая им дружба, в очередной раз дала трещину и теперь кажется не просто отколола от себя маленький кусочек, а разбилась вдребезги. — Вам обоим нужно просто остыть, — нарушил их молчание Максим, — Олег не прав, но и ты тоже снова рубишь с плеча. — Серьезно? — ухмыльнулся Даниил, еле сдерживая в себе желание кинуть в Зарецкого что-нибудь тяжелое. — Олежа у нас снова бедный-несчастный и непонятый всеми мальчик, а я злая колдунья, да? Даже, если он чувствовал себя одиноким, он бы мог позвонить мне, я бы бросил все дела и приехал. Он знает об этом. Но он все равно этого не сделал, предпочитая общаться с таким дерьмом, как Ваня. — Ты слишком категоричен, — тяжело выдохнул Максим, протянув руки для того, чтобы обнять напряженного парня, но тут же их убрал, стоило ему только наткнуться на чужой раздраженный взгляд. — Да, я категоричен, Макс, — зло выплюнул Даниил, крепко сжав кулаки и тем самым, стараясь немного успокоиться для того, чтобы не вылить всю свою обиду и злобу на неповинного в этом Зарецкого, — потому что братец этого ублюдка чуть не убил Мишу и все равно остался на свободе! Потому что Ваня постоянно вытирал об Олега ноги, пользовался им и жил за его счет. А Олег это поощрял. И ты тоже, как оказалось! Как я на это реагировать должен по-твоему? — Дань, но может быть он действительно изменился, — осторожно произнес Максим, все-таки пододвигаясь ближе и обнимая упирающегося Даню за плечи, — Олег верит ему, понимаешь. И даже мне хочется верить в то, что Ваня действительно многое понял. Ты слишком максималист, Даня. Ты как ребенок. У тебя любовь и дружба идеализированы, ты считаешь, что друзья должны быть друг за друга горой и что ради любви нужно совершать подвиги и даже жертвовать своей жизнью из-за этого чувства. — А разве не так? — хмыкнул Даниил, с недоумением глядя на тепло улыбающегося в ответ Максима. — Может быть, я и ребенок, но никогда бы не стал держать рядом с собой таких гнилых людей только потому, что мне одиноко, скучно или грустно. Лучше вообще быть одному. — Эй, нужно просто уметь прощать, — шепотом произнес Максим, нежно чмокнув Даню в нос, тем самым заставив парня только раздраженно фыркнуть, — они через многое прошли вместе. Это заставляет крепко держаться друг за друга, даже несмотря на предательство. Да и предательство тоже бывает разным. У каждого человека свой рубеж и своя «черта» после которой ты никогда не сможешь простить другого, как бы сильно он не извинялся. Значит эту черту Ваня еще не переступил и я надеюсь, что никогда не переступит. Мы все совершаем ошибки, Даня и, если он действительно научился не просто делать неправильные вещи, но и извиняться за них, то значит он на правильном пути. — Ты сейчас пытаешься его защищать? — зло поинтересовался Даня, задыхаясь от возмущения. — Ты это серьезно? Ты защищаешь того, кто… — Блять, Даня, Миша тоже не святой! — все же вспылил Максим, заставив Даниила вздрогнуть и с недоумением посмотреть на него. — Он творил столько дерьма, что поступки Вани — это просто детский сад. Да и я сам недалеко ушел. Я делал очень больно всем. Никите, тебе, остальным парням. Я обманывал, предавал, игнорировал вас и менял вас на тусовки и алкоголь. Но вы меня простили. Я не знаю почему, но очень благодарен вам за это, потому что вы мои друзья и потому что без вас я бы точно чувствовал себя дерьмово. Но вы меня поняли. Олег тоже хотел этого — понимания. Он знал, что ты разозлишься, но все равно все рассказал. Он не хотел нас обманывать, потому что мы его друзья. Потому что ты его друг, Даня. Как бы ты не относился к Ване, но это выбор Олега и самое лучшее в этой ситуации — просто его принять, если ты не хочешь сделать Олеже еще больнее или вообще его потерять. Они замолчали. Максим тяжело вздохнул, а после все же завел машину и вырулил на дорогу, заставляя Даню вздрогнуть и только сейчас осознать, что они отъехали от чужого дома. — Может быть, мне все-таки стоит вернуться и поговорить с ним один на один? — осторожно произнес Даниил, глядя в окно, где уже не было видно чужой одинокий двор и почему-то ощущая себя до отвращения неприятно и пусто. — Просто сделай это, когда будешь готов, — послужило ему в ответ, после чего Максим нежно ему улыбнулся, на долю секунду отвлекаясь от дороги, и крепко сжал чужую руку, тем самым успокаивая и немного отрезвляя взвинченного до предела Звягинцева. Пускай улыбка и прикосновение длились всего несколько секунд, но это действительно принесло успокоение, позволив ему очиститься от обиды и злобы, тем самым начав снова мыслить здраво. И сейчас Даня впервые поймал себя на мысли, что да, он действительно погорячился. — Спасибо, что ты рядом и всегда умеешь меня успокоить, — едва слышно произнес он, при этом с удивлением для себя ощущая волну непонятного смущения. — Ты мне очень дорог, разве я могу иначе? — послужило ему в ответ и это было громче любых признаний и самых красивых на свете слов. *** Миша злился. В общем-то, спектр его эмоций за эти две недели был настолько велик и различен, что он банально не вывозил всего того, что навалилось после разговора с Орловским и последующей затем тишины, которой наградил его Никита вместо хоть каких-то объяснений. С момента самого странного и страшного для Миши разговора прошло ровно четырнадцать дней. Они больше не общались и, если сначала Зареченков писал Орловскому и звонил ему, требуя объяснений, то после третьего сброшенного звонка и десятого проигнорированного сообщения, он прекратил все попытки достучаться до этого человека и решил оставить его в покое хотя бы для того, чтобы разобраться во всем самому. Только вот успокоиться все равно не получалось. Даже спустя столько дней. Миша чувствовал себя брошенным, преданным, униженным и обманутым. А еще ему было безумно больно и обидно из-за того, что Никита вновь перечеркнул все, что было между ними только по вине своих странных и безумных идей, которые заполнили его голову, не дав им обоим даже шанса на адекватный разговор. С одной стороны, Никиту было безумно жаль. Миша переживал за него — это действительно так. Иногда ему очень хотелось наплевать на все, купить билет на самолет и прилететь к Орловскому, просто схватить его в охапку и крепко-крепко обнять, теплотой и близостью своего тела выбивая всю дурь из его головы и самое главное — показывая, что вот он Миша, рядом и никогда больше его не отпустит. Но, с другой стороны, Никита был под наблюдением врачей, он ясно отдавал отчет всем своим поступкам и им точно не владела болезнь, по крайней мере, сейчас. Поэтому оправдывать Орловского и его мудачество биполярным расстройством было бы слишком неправильно. Никита намеренно делал ему больно просто потому, что сам не понимал, что чувствует и вместо того, чтобы разобраться в этом и после что-то решить, он вылил на Мишу все свои мысли… Мысли, которые задели за живое и больно ударили под дых, напомнив парню, что помимо любви к этому придурку у него когда-то была гордость и чувство собственного достоинства, которые он положил на алтарь, принося их в жертву отношений, что, как оказалось, Орловскому были не нужны. Назвать все, что было между ними манией. Блять, серьезно?! За такое очень-очень сильно хотелось подскочить к Никите, схватить его за плечи, потрясти хорошенько, а потом врезать по лицу. Сильно. Наотмашь. Так, чтобы даже брызнула кровь из разбитых губ и чтобы наконец пропала эта мерзкая гаденькая ухмылочка, что постоянно искривляла его рот и заставляла Мишу чувствовать себя маленьким и глупым мальчишкой, который вот так бездумно влюбился в этого жесткого холодного человека, которому были нужны не отношения, а просто кто-то рядом. Тот, кто бы его любил и которого после Никита мог бы просто выпнуть из своей жизни, как было и до Миши. Не он первый, не он последний… Конечно, Миша прекрасно понимал, что сейчас всеми его чувствами и эмоциями управляла злость, от чего зацикливаться на мыслях о том, что он не нужен Орловскому и на том, что между ними теперь все точно кончено, не стоило, но в тоже время тешить себя каким-то пустыми иллюзиями Миша тоже не видел смысла. Он не знал, что в голове у Никиты, не понимал, какого черта вместо того, чтобы пойти на встречу сделавшему над собой усилия Мише, который простил все косяки и мерзкие поступки своего парня просто для того, чтобы быть с ним рядом, Никита делал еще хуже. Зачем? Действительно, потому что запутался сам в себе или же просто потому, что ему так удобно? Как бы там ни было, но все предыдущие отношения Орловского заканчивались дерьмово и в каждом из случаев он был бедным-несчастным мальчиком, которого бросили, об которого вытерли ноги и которого не пытались понять. И, если раньше Миша с отвращением смотрел на Игоря, который бросил Никиту ради учебы в Германии и безумно мечтал врезать Юре, что бросил его из-за болезни, а после и вовсе брал деньги за отношения с Орловским, то теперь, оглядываясь назад и вспоминая все то, через что они прошли вместе и что при этом творил Никита, Миша стал ловить себя на мысли, что понимает бывших Орловского и даже, возможно, солидарен с ними. Никита был удивительным. Никогда раньше Миша не встречал настолько противоречивого человека. В нем сочеталось несколько совершенно разных людей и иногда Миша даже сам не понимал, когда именно Никита настоящий, а когда он снова носит одну из своих масок, которая либо отгораживала его от всего мира, либо защищала, в любом случае делая Орловского пустым и холодным, тем, кем он вовсе не являлся. Настоящий Никита был закрытый, но очень теплый, тактильный и чувственный. Он много улыбался, постоянно прикасался будто бы боясь, что Миша исчезнет и мог часами лежать с ним в обнимку, болтая о всякой ерунде и лениво целуясь. Но при всем при этом, тот Никита, пропитанный сарказмом, нагло ухмыляющийся и прыскающий ядом на каждого из не нравящихся ему людей, а таких было большинство, тоже был настоящим. И, если с подобными хитросплетениями чужой болезни и дрянного характера, Миша еще мог смириться, понимая, что сам не святой, то раз за разом выносить все то дерьмо, в которое окунал его неуверенный в себе и в своем будущем Никита, Миша больше не хотел. Полюбив этого человека всем сердцем, Миша был готов ради него на любой поступок, был готов простить и понять Никиту и самое главное — бороться за него до последнего, но только в том случае, если Орловский бы и сам верил в них. Однако, проблема заключалась как раз-таки в том, что Никита был трусом и ему куда удобнее было в очередной раз дать задний ход, трусливо бросить любимого человека, при этом сделав ему безумно больно и навсегда перечеркнуть все то, чтобы было между ними, лишь бы не ломать свою жизнь и не вносить в нее что-то новое — то, что безусловно его пугало. Миша прекрасно помнил с чего все началось… Никита переживал из-за отца, который был не в сильном восторге от его отношений с Зареченковым. Страхи Орловского, к слову, были вполне понятны и объяснимы. Никита с детства был зависимым от своего отца, а после болезни все еще сильнее усугубилось, сделав его кем-то вроде птички в золотой клетке, которая хотела вырваться, но не могла. Однако теперь, оглядываясь назад, Миша стал задумываться над тем, что терять все это Никита точно не хотел, даже ради Миши. Наверное, именно поэтому все и закончилось сейчас. Просто потому, что Никите так было проще… Зачем бороться за свою любовь, зачем бросать состоятельную жизнь, шикарную квартиру, машину и кучу денег отца ради какого-то совершенно обычного парня из простой семьи, который не мог дать Никите ничего из того, что у Орловского было? Их отношения наверняка были для Никиты чем-то вроде прыжка в бездну, которую тот очень сильно боялся и в итоге отступил, оправдывая себя своей же болезнью и всеми теми глупостями, в которые Миша явно не верил. Пускай в психологии он был не силен и Никита — первый его знакомый с биполярным расстройством, но хоть что-то Миша все-таки прочитал, особенно после их последнего разговора, от чего верить в этот бред про манию вместо любви отчаянно не хотелось. Нереально все пять месяцев находиться в состоянии мании или не понимать, какие конкретно чувства ты испытываешь по отношению к своему парню. Кроме того, если проанализировать и отмотать назад все то время пока они были вместе, Миша поймал себя на мысли, что так и не смог понять, когда именно Никиту накрывало, а когда просто проявлялся его дерьмовый характер. И это было неприятно, от чего Миша почувствовал себя еще дерьмовее, осознавая, что несмотря на все свое желание быть рядом и помочь, он при всем при этом так и не смог понять, когда именно с Никитой происходит что-то не то, а когда он в порядке. Когда-то Мише казалось, что они успели изучить друг друга и полностью открылись. Никогда раньше Миша не был ни с кем так откровенен и не обсуждал все то, о чем они говорили с Орловским, но в тоже время они по-прежнему не понимали и не всегда чувствовали друг друга, постоянно говоря «мы», но при этом даже не пытаясь проанализировать и понять, что за «мы» всегда есть «я». И, если это «я» не живет в гармонии с собой и своим партнером, глупо надеяться на счастливый исход для «мы». Миша грустно улыбнулся, бросил взгляд на настенные часы, показывающие ровно полночь и кое-как поднялся с кровати, понимая, что если он так и продолжит загоняться из-за всей этой ситуацией и топить себя в самобичевании, то окончательно изведет себя и превратится в еще более жалкую копию, которой он стал благодаря Орловскому и его закидонам. Воспоминания о Никите снова больно кольнули сердце, от чего Миша скривился и взъерошил волосы, стараясь успокоиться и хоть немного отпустить всю эту ситуацию, позволив себе просто жить, а не существовать. Да, это было безумно сложно, потому что единственное, что ощущал последнее время Миша — это боль и злость. Ему хотелось только две вещи: плакать и кричать, желательно на Орловского. Только вот все равно в голове любой их построенный разговор заканчивался пониманием и примирением, а в реальной жизни был лишь чужой игнор и полное ощущение своей собственной ничтожности, которое топило нутро, заставляя Мишу чувствовать себя жалким и глупым, таким, каким он никогда раньше себя не считал. Миша всегда гордился тем, кем он был. Он прекрасно понимал, что хорош собой и умело этим пользовался. Он знал, что может поманить пальцем и заполучить себе любого, кого только пожелает. Миша не брезговал никем и использовал людей ради развлечения или своей собственной выгоды, при этом не испытывая никаких мук совести. И его это полностью устраивало. Да, он знал, что не безгрешен, никогда не смог бы себе простить собственную беспечность и смерть, что была на его совести, а также все те слезы матери и ужас, который перенесла его семья по его же вине из-за ситуации с Ваней. Но в тоже время Миша прекрасно понимал, что заниматься самобичеванием — глупо и совершенно неправильно. У всех людей всегда есть выбор, поэтому все то, что происходило — это последствие того самого выбора. Но главная ирония в том, что Никиту он тоже выбрал сам… Зазвонивший телефон заставил Мишу вздрогнуть, выплыть из своих мыслей, наконец натянуть на ноги джинсы, что он по-прежнему сжимал в руках и после схватиться за мобильный, чтобы посмотрел на дисплей, скривиться и сбросить, при этом тут же отключая телефон и очень надеясь на то, что ему удастся уехать из дома раньше, чем вездесущий Даня окончательно на него обозлиться и может даже решит примчаться сюда на разборки. Звонил ему Максим Зарецкий. Миша знал зачем и совершенно не хотел разговаривать с этим человеком, особенно после того самого разговора с Орловским, от которого до сих пор трясло, от чего любое взаимодействие с Максимом сводило с ума еще сильнее, заставляя Мишу вновь чувствовать всю боль и отчаяние лишь от одной мысли о том, что как бы он не старался, ему все равно никогда не стать для Орловского кем-то большим и важным, не стать тем, кем был для Никиты Максим. Именно поэтому общаться с Зарецким и уж тем более, видеть его сейчас, не представлялось возможным. Миша даже слился с совместных посиделок, отказав от чего-то взволнованному Олегу, что позвонил ему вчера и пригласил к себе, как и всех остальных ребят. Но Миша просто не мог смотреть в глаза того, кому всегда был и будет принадлежать его любимый человек. Конечно, он знал насколько глупо и эгоистично себя ведет, но иначе отчего-то не мог. Поэтому сейчас и отключил телефон, прекрасно понимая, что разборок с Зарецким сейчас он точно не вынесет. Потом он обязательно извинится перед Максом и постарается не вести себя, как мудак просто потому, что Зарецкий не виноват, ни в чем. Да, он был для Никиты самым важным и нужным человеком, этого Орловский даже не скрывал, также как и не скрывал тот самый факт, что на остальных ему всегда было плевать. И кто Миша такой, чтобы считать будто бы с ним у Никиты будет как-то иначе? И вновь сознание кольнула мысль, что их отношения были не манией, а просто фарсом и глупостью, развлечением для Орловского, которое он закончил сразу же, осознав, что эти самые «чувства» могут помешать его будущему. Будущему, в котором Миши точно не было места. Миша усмехнулся, отмахнулся от своих параноидальных мыслей и открыл шкаф, решив, что сейчас он действительно готов. Готов вернуть себя настоящего. Готов вновь стать циничным, самовлюбленным и ветреным — тем, кого он в себе так любил и кого заставил повзрослеть ради человека, который любил его якобы из-за своей мании. — Да пошел ты! — рыкнул в пустоту Миша. Парень вытащил из шкафа любимую рубашку и громко хлопнул дверью, чуть ли не срывая ее с петель, но таким образом немного выпуская злость, обиду и боль, что душили его и заставляли парня плескаться в море из своих собственных эмоций, сделавших его рабом той любви, которую пора было вытравить из своего сердца. Раз и навсегда. --- В клубе было шумно, жарко и многолюдно — точно также, как и раньше, когда Миша приходил сюда с друзьями отдохнуть и отвлечься от бытовых проблем или же, как сегодня — приходил один, чтобы расслабиться и снять кого-то в желании развлечься и отлично провести ночь. Теперь, с учетом всех обстоятельств, он был абсолютно свободен и явно мог позволить себе все те развлечения, о которых из-за отношений с Никитой даже не думал. Мог бы. Но почему-то не хотел. Миша не знал, с чем это связано, но все парни, проходящие мимо и бросающие на него заинтересованные взгляды, больше не возбуждали и не заставляли улыбаться им в ответ, а лишь еще больше отталкивали, вынуждая Мишу чувствовать себя неправильным и грязным. И это бесило. До ужаса. Мише казалось будто бы он, придя сюда в поисках каких-то отношений на ночь, сам окончательно испортил все, что было между ними, изменил и предал. Но проблема заключалась в том, что разорвать их отношения решил Орловский — именно он был тем человеком, который постоянно изменял и предавал. А Миша терпел и прощал, наивно полагая, что ради любви можно переступить через себя, лишь бы его близкий человек был счастлив. И что в итоге? Орловский в очередной раз втоптал его в грязь и заставил чувствовать себя жалким ничтожеством, а он сам теперь сидит в своем когда-то любимом гей-клубе, где он постоянно прожигал выходные, веселился на полную катушку, а главное — никогда не уходил один, и не понимает, что он вообще здесь делает. Докатился… — Я упаду рядом, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес громкий голос в самое ухо, после чего плеча коснулась чужая рука. Миша вздрогнул и выплыл из своих мыслей, тут же сталкиваясь взглядом с ухмыляющимся темноволосым парнем, что нагло уселся на диванчик напротив и теперь совершенно открыто пялился на застывшего от удивления Мишу, который не ожидал подобной ситуации и даже немного растерялся, с недоумением глазея на в общем-то симпатичного мальчишку. Наверное, всего лишь полгода назад он бы был безумно рад его компании, прекрасно осознавая, как хорошо проведет с ним ночь. Только вот сейчас незнакомец раздражал и даже заставлял его злиться, потому что единственное чего хотел Миша, сбежав из своей квартиры и отключив телефон — чтобы его оставили в покое. — Если я сидел здесь один, значит мне так нравилось, — хмуро произнес Миша, стараясь перекричать громкую музыку и не реагировать на чужую насмешливую и немного ядовитую улыбку. — Знаешь, ты слишком красивый и слишком грустный для этого гадюшника. Я подумал, что смогу тебе помочь, — нараспев протянул незнакомец, игриво ему подмигнув. Миша усмехнулся, но отвечать не стал. Чужая компания, конечно, бесила, как и внимательный, оценивающий взгляд парня, но затеивать разборки и прогонять его отчего-то совершенно не хотел. Не было ни сил, ни желания. Наверное, так даже было лучше, потому что чужое присутствие хоть немного, но все-таки расслабляло. Миша не знал, с чем это связано, но действительно почувствовал себя немного легче просто от осознания того, что он здесь не один. И плевать, что это парня он видел первый и последний раз, как и наплевать на то, что подсев к нему мальчишка наверняка преследовал определенную цель ради которой, собственно, Миша сюда и пришел. В эту самую минуту ничего не имело значения. Чужое присутствие согревало его, потому что единственное, чего так боялся Миша — это одиночество, которое его наверняка бы добило окончательно. Но как оказалось, даже сбежав из собственной квартиры и от всех друзей, он все равно не остался один. От этого осознания действительно становилось легче. Незнакомец был странным. По крайней мере, просто потому, что упорно сидел рядом и просто смотрел на Мишу с улыбкой на губах, больше не предпринимая каких-либо действий. Он не предлагал выпить, не подсаживался к Зареченкову на диванчик, не лез целоваться. Он даже не говорил ничего. Просто сидел, улыбался и смотрел. И, честно говоря, подобное поведение напрягало еще сильнее всего вышеперечисленного. Хотелось какой-то бури. Эмоции. Хотелось либо страсти, либо конфликта и, если на первое Миша вряд ли был способен, с учетом того, что больше не чувствовал и толики того азарта, что был когда-то стоило ему только переступить порог гей-клуба, то в конфликт он бы вступил с радостью, даже наплевав на то, что ему вроде бы нельзя драться, так как любая травма головы для него могла быть последней. Единственное, чего он хотел сейчас — перестать чувствовать, а еще, чтобы не было больно. Просто вернуться обратно… Туда, где он был пускай совершенно эгоистичный, безнравственный и ветренный, но зато счастливый и свободный. Чтобы не было взросления, первой любви, безумной привязанности и той боли, от которой ему хотелось то ли орать, то ли блевать всеми теми чувствами, которые остались непонятыми и ненужными. — Знаешь, не так давно мне разбили сердце, — с грустной улыбкой произнес Миша, с усмешкой замечая как оживился и выплыл из своих мыслей незнакомец, который явно не ожидал, что их диалог когда-либо вообще начнется, — я пришел сюда для того, чтобы наконец отпустить свое прошлое, найти себе парня на ночь и тем самым отпустить все то дерьмо, которое меня тревожит. Но, блять, я не могу. Не могу, понимаешь?! И меня это до ужаса бесит! Не представляешь насколько сильно! Я сижу, смотрю на тебя и… Ничего. Раньше бы я точно не церемонился и уже трахал бы тебя в одной из кабинок этого клуба. А сейчас ничего. Пустота. Я надеюсь, это со временем пройдет, но пока не трать на меня время. Ты тоже слишком красивый и слишком веселый, чтобы провести ночь в упор пялясь на такого придурка как я. Незнакомец, как ни странно, с ответом не спешил. Он только усмехнулся, вновь наградил Мишу насмешливым, нечитаемым взглядом, а после резко поднялся и все также ехидно и самодовольно улыбаясь, нагло уселся на диванчик рядом с Зареченковым, заставив того вздрогнуть и немного отодвинуться. Теперь этот парень был совсем близко, от чего Миша в упор смотрел на его лицо и даже успел поймать себя на мысли, что у Орловского такой же нос, только у этого без веснушек и… Проанализировать что-либо еще Миша больше так и не сумел, просто потому что его рот накрыли требовательные чужие губы, а неожиданно сильная рука мальчишки легла ему на шею, тем самым притягивая парня к себе за шею и лишая его остатков воздуха. Незнакомец целовался жарко, решительно и очень нагло. Не чувствуя сопротивления он без какого-либо стеснения проник языком Мише в рот, как будто бы не вылизывая, а насилуя его языком, от чего парню даже показалось, что если бы у них что-то и получилось бы этой ночью, то правил балом точно бы не он. — И как тебе? — ехидно поинтересовался парнишка, отодвигаясь от Зареченкова и глядя в его удивленные, раздраженные и даже немного пугающие глаза. — Судя по выражению твоего лица, ты сейчас ничего не почувствовал? — Почувствовал, что очень хочу тебе врезать, — хмуро ответил Миша, вызвав у парня совершенно неуместный и глупый, но отчего-то заразительный и немного успокаивающий смех. А еще в эту самую секунду, облизнув свои опухшие от жаркого поцелуя губы, Миша осознал, что действительно ничего не почувствовал. Вообще. Целовался парнишка потрясающе. Грязно, развязно и жарко. Раньше бы только после одного такого поцелуя Миша потащил бы его в туалет и не церемонясь опустил бы на колени, прекрасно понимая на что способен этот язык, если в одном поцелуи он из него чуть душу не вылизал. Но сейчас ничего не было. Только пустота и липкое ощущение какой-то грязи… Будто бы он что-то делает неправильно. Будто бы ему место не здесь. Не с этим парнем. И это до ужаса бесило. Он как будто бы оставил в прошлом самого себя — того, кому нравились громкие тусовки, случайные связи и море алкоголя. Этого парня он уже не мог встретить, даже здесь. Как бы Миша не старался он все равно был новым собой — тем, кто думал только об одном человеке и кто сейчас отчего-то даже посчитал это изменой. Поцелуй. Изменой. Позорище. — Кстати, я Кирилл, — улыбнулся ему незнакомец, протянув руку, — и раз уж даже я не смог покорить тебя, то нам здесь делать нечего. Пойдем на улицу. Погуляем. Я знаю одно шикарное место. Тебе понравится. Ты купишь мне алкоголь, а я проведу тебе экскурсию по местам, которые я успел для себя открыть за несколько дней в Москве. — Ты серьезно? — выгнул бровь Миша, с недоумением глядя на улыбающегося ему во весь рот Кирилла, который, к слову, совершенно не казался пьяным или накуренным, поэтому подобные предложения настораживали вдвойне. И Миша должен был отказаться. Просто потому, что поддаваться своей апатии и утопать свое горе в общении с непонятно кем — это не его прерогатива. Просто потому, что мальчишка был слишком приставучим и казался очень молоденьким, Миша даже не был уверен, что ему есть восемнадцать. Да и вообще… Его друзья сейчас собрались все вместе и шикарно проводят время, а он в каком-то клубе сидит напротив странного парня и еще думает над тем, чтобы принять его не менее странное предложение. — Я Миша, — выдавил из себя улыбку Зареченков, поднимаясь со своего места, — давай свалим. *** — И зачем ты припёрся? Это была первая фраза, которой Никита встретил вошедшего в палату Максима. Зарецкий осмотрелся по сторонам и резко выдохнул, отмечая, что Никита находился вполне в приличных условиях, пребывал в хорошем расположении духа, судя по его расслабленному лицу, и сейчас даже держал в руках гитару, видимо играл что-то до появления Максима. Вообще Максим не предупреждал, что придет. Он даже не говорил о своем приезде. Да, прекрасно помнил, как Орловский ненавидит сюрпризы, но все равно отчаянно хотел заявиться без приглашения, просто потому что прекрасно знал — стоит заговорить с Никитой о приезде и лучший друг начал бы его отговаривать, ссылаясь на Даню, работу и учебу. Никита считал, что его жалеют и безумно ненавидел проявление заботы любого рода к своей персоне. Но Максим не жалел его, он просто банально соскучился. Очень сильно. А еще он прекрасно понимал, что несмотря на отрицание и вечную холодность, Никита был ему рад и не менее сильно скучал. — И я безумно счастлив тебя видеть, Кит, — хмыкнул Максим, отмечая как заблестели глаза лучшего друга только лишь от одного его присутствия, тем самым, подтверждая его недавние мысли, — как ты тут? — Как видишь, еще не сдох, — ехидно ответил Никита, поставив гитару к стене и лениво укладываясь на свою постель, — ты застал меня врасплох, совершенно не ожидал увидеть твою рожу так рано. Теперь у меня может начаться изжога, Зарецкий. Но спасибо, что пришел без своей принцессы, иначе бы меня возможно даже стошнило. — Не паясничай, — закатил глаза Максим, с улыбкой усаживаясь на стул напротив Никиты и внимательно глядя на друга, — как ты тут? Хотя, если можешь шутить и снова плеваться ядом, то думаю, что отлично. — О да, — ухмыльнулся Никита, — конечно же отлично! Как еще можно чувствовать себя в психушке? — Кит, — Максим тяжело вздохнул и нервно закусил губу, после чего все-таки осторожно сжал чужую руку, заметив как вздрогнул друг, однако руку не выдернул, за что уже можно было его поблагодарить, — я понимаю, как тебя это бесит, знаю, что ты ненавидишь больницы и не хочешь здесь быть, но… — Это мне необходимо, — фыркнул Никита, раздраженно посмотрев на Максима, — я и без тебя это знаю, Зарецкий. И я даже не пытаюсь сбежать, веду себя как прилежный пациент, пью таблетки и хожу на все процедуры. Я обещал отцу, что буду хорошим мальчиком. Поэтому расслабься и не пытайся меня лечить. И да, повторю свой вопрос… Зачем приперся? — Вообще-то я просто соскучился, — усмехнулся Максим, с силой пихнув Никиту в плечо и тем самым вызывая у него улыбку, благодаря которой даже стало легче. За Никиту по-прежнему было неспокойно и боязно, но та паника, что накрывала Максима в самолете и весь тот путь пока он ехал до больницы, постепенно отступила стоило только увидеть лучшего друга, сменяясь легкой тревогой и волнением. — У тебе же сессия впереди, придурок, — заявил Никита, но при этом расплылся в счастливой улыбке, тем самым выдав себя с головой, — но я рад, что ты здесь. Это неожиданно и приятно. Ты же знаешь, что я тоже скучал. А с учетом того, как ты окольцевал себя со своей принцесской, то вообще забросил лучшего друга. Я даже подумал, что мы отдалились и что тебя я тоже когда-нибудь потеряю. — Никита, — Максим вновь тяжело вздохнул и крепко сжал чужие пальцы в своих ладонях, — ты же знаешь, что ты — самый близкий для меня человек. Мы прошли слишком много испытаний вместе, чтобы я вот так просто смог хоть на минуту о тебе забыть, даже ради Дани. Извини, что не сказал о своем приезде. Просто выкроил время на работе и перед сессией, купил билет и оказался здесь. Не мог допустить того, чтобы оставить тебя одного и не увидеться до момента, как ты вернешься. — Я приеду намного раньше, чем ты думаешь, — ухмыльнулся Никита, заставив Максима недоуменно выгнуть бровь и напрячься, — Макс, у меня с семнадцатого июня начинаются экзамены, потом защита диплома. Неужели ты думаешь, что я позволю себе валяться здесь и забить на учебу? Я готовился, между прочим. Отец приезжал пару дней назад, мы вместе поговорили с моим лечащим врачом, тот сказал, что я почти в норме и что ничего страшного, если меня выпишут на пару недель раньше. Так что… Тебе скучать по мне осталось меньше месяца, мой малыш. — Ты невозможный, — шикнул в ответ Максим, но при этом вновь не смог сдержать улыбки. Никите действительно было лучше. Это чувствовалось в каждом жесте, взгляде, слове. Он вновь напоминал того прошлого и горячо любимого Никиту Орловского, которым привык его видеть Максим все дни за исключением того времени, когда болезнь снова вносила корректировки в их привычные будни. Но при всем при этом, глядя на Никиту, Максим видел изменения. Чувствовал, что что-то не так. Нет, Орловский не был расстроенным, подавленным или грустным. Он был слишком улыбчивым и при этом слишком серьезным, слишком расслабленным и одновременно слишком сосредоточенным. И это самое «слишком» не давало Максиму покоя. Он всегда видел Орловского насквозь, именно поэтому метания и противоречия внутри него просто не мог не почувствовать. — У вас с отцом все наладилось? — осторожно спросил Максим, внимательно глядя на спокойного Никиту, что не мигая смотрел на него с нечитаемым выражением на лице и по-прежнему сжимал его руку. — Он звонил мне неделю назад. Спрашивал, нужно ли что-то передать тебе, пока ты тут. По голосу твоего отца я впервые почувствовал, что поездка к тебе его не тяготит, а наоборот радует. — Ну… — Никита закусил губу и задумчиво посмотрел на Максима, — будем считать, что у нас с ним перемирие или нейтралитет. Я не знаю, правда. Он старается обо мне заботится, а я стараюсь на него не срываться. Вроде бы выходит неплохо. Мы даже разговариваем. — Ты же знаешь, что это здорово, — краешком губ улыбнулся Максим, стараясь подбодрить вмиг ставшего серьезным Орловского, — невозможно наладить все то, что было сломано за эти семь лет, но… Он правда тебя любит. Просто помни об этом. — Хватит уже меня лечить, — недовольно протянул Никита, раздраженно пихнув Максима в плечо, — лучше расскажи как в Москве дела. Как там твои жалкие дружки? Как Даня и… Никита не договорил. Он вмиг резко помрачнел, тяжело вздохнул и выдернул свою руки из-под ладони Максима, даже не пытаясь хоть что-то объяснить. Но Зарецкий в очередной раз понял его без слов. Все и без того было очевидно. — Ему плохо без тебя, — едва слышно произнес Максим, очень надеясь, что его слова наконец-то дойдут до друга, — я не знаю, что произошло между вами и не хочу вмешиваться, но… Ему правда плохо. Вчера мы все собирались у Олега, но Миша не пришел. Я звонил ему, а он сбросил и после вовсе выключил телефон. Честно говоря, я очень хотел приехать к нему домой, потому что он хотел передать что-то для тебя, но… Между вами видимо что-то произошло, иначе бы он не вел себя подобным образом. И знаешь, наверное, впервые в жизни я не хочу знать, что именно ты сделал. И этот разговор заводить я тоже не хочу. Миша мой друг и вчера я почувствовал на собственной шкуре какого это терять своего друга из-за другого своего друга. Они замолчали. Максим прекрасно понимал, что перегнул палку и не должен был говорить подобное и без того нестабильному Никите, но, если говорить совсем честно, он банально устал. Раньше бы он душу из Миши вытряс и добился бы от него правды лишь бы знать, что с Никитой все хорошо, но теперь… Теперь у него были отношения и он никогда бы в жизни не одобрил того, чтобы кто-то в них влезал. Даже лучший друг. — Если ты не хочешь начинать этот разговор, то и не будем, — хмыкнул в ответ Никита, — я психолога к себе в палату не вызывал. Но знаешь, спасибо за то, что действительно оставил его в покое и не поехал его искать. А то мало ли что… Может, и ему бы деньги предложил, чтобы меня контролировать. Так ведь куда удобнее. Я в безопасности, а ты с Данечкой. Идеально, не правда ли? Максим сделал глубокий вдох и с силой сжал кулаки. Вдох-выдох. И так несколько раз. Главное не сорваться и не выплеснуть на этого человека свою обиду. Главное не испортить все окончательно, не оставить Никиту одного и не окунуть его в то самое чувство, которого лучший друг всегда страшился и при этом к которому он каждый раз неосознанно тянулся. Главное не оставлять его одного, не дать ему почувствовать липкие объятия одиночества. Однажды он уже так делал и это закончилось попыткой самоубийства. Вряд ли они оба смогли бы пережить подобное и во второй раз. — Прости. Никита отреагировал первым. Он нервно выдохнул, подскочил на кровати и крепко обнял опешившего Максима, притянув того к себе и укладывая его голову себе на плечо. — Прости, прости, прости… Я не должен был говорить подобных вещей. — Все нормально, — нашел в себе силы улыбнуться Максим, после чего отодвинул от себя Никиту и снова облокотился о спинку стула, — ты имеешь полное право припоминать мне это, но я хочу, чтобы ты верил — я никогда больше не позволю себе подобных поступков. Я не сделаю тебе больно даже в попытках тебя защитить. Они снова замолчали. Никита лежал и смотрел в потолок, не предпринимая попыток сказать или сделать еще что-либо, а Максим просто сидел на стуле напротив него и отчего-то думал, что больше та самая история с попыткой самоубийства никогда не повторится. И не просто потому, что Никите больше не больно, а потому что он стал другим. Вот вроде бы все тот же: с кучей яда, корочкой льда на сердце и глубокими ранами в душе, но при всем при этом уже совершенно другой: научившийся отпускать и самое главное — прощать. История с отцом, опять же. Их примирение действительно многого стоило для Никиты и Максим был безумно рад, что он все-таки смог впустить этого человека обратно в свой мир, смог открыться ему. — Ты изменился. — Я его отпустил. Они произнесли это практически одновременно. Сказали и застыли друг на против друга, не мигая гипнотизируя взглядом и явно ожидая, кто и когда сдастся первым. И в очередной раз побежденным был Максим, просто потому, что снова не выдержал того напряжения, боли и отчаяния, что он услышал в чужом голосе и увидел в родных шоколадного цвета глазах. — Начни ты, — усмехнулся Зарецкий, вновь накрывая пальцы друга своей ладонью, — просто потому, что ты должен высказаться. Так правда будет легче, Никита. — Я просто подумал… — Никита тяжело вздохнул и нервно закусил губу, явно пытаясь собраться с силами: — что он не должен бегать за мной. Это слишком. Даже для меня. Я причинил ему столько боли за эти жалкие полгода, что такое не прощают, понимаешь? А он прощал. Он был готов сделать это снова, но… Я не хочу так. Не хочу, чтобы в один прекрасный день я забыл насколько сильно люблю его. Не хочу, чтобы я постоянно пользовался этим блатом, чтобы играл на его чувствах. Я слишком много боли причинил ему, слишком сильно его обидел. Я недостоин снова пользоваться очередным выданным мне шансом. — И что теперь? — осторожно спросил Максим, стараясь не спугнуть такого искреннего и чувственного Никиту. — Ты вот так просто возьмешь и отпустишь его? Без борьбы? Просто потому, что страхи когда-то одержали победу над тобой? — Нет, конечно, — усмехнулся в ответ Никита, раздраженно фыркнув, — подчиняться страхам и заниматься самобичеванием — это больше твоя прерогатива. Я хочу отпустить лишь для того, чтобы разобраться во всем и самое главное, чтобы доказать себе, что я много чего стою. Именно я, а не моя болезнь или деньги моего отца. — На это могут потребоваться годы, — не смог промолчать Максим, с недоумением глядя на воодушевленного Орловского, — не боишься, что он не будет ждать так долго? Что он вообще не будет ждать? — Конечно, боюсь, — грустно улыбаясь, кивнул Никита, — но еще сильнее я боюсь того, что буду воспринимать его любовь как должное. А он когда-нибудь устанет прощать, это не в его характере. Лучше попробовать изменить все сейчас, чем потерять его потом. Я знаю, что это глупо, но наш последний разговор помог мне многое осмыслить. Мы встречались с ним с января и все это время он меня прощал, понимаешь? Ни разу не было ничего такого, когда накосячил бы он. Несмотря на свое прошлое и гору эгоизма, Миша был идеальным парнем. Он очень добрый, чуткий и заботливый. Я чувствовал себя самым счастливым рядом с ним. Я хочу, чтобы и у него было также. Зачем нам налаживать отношения, если уже завтра мы снова поссоримся? Мы оба слишком упрямые идиоты, чтобы быть вместе. По крайней мере, пока. И снова тишина… Но на этот раз не давящая или угнетающая, а какая-то теплая, немного грустная и при всем при этом все равно уютная. Максим не знал, как такое возможно, но это действительно было между ними. И сейчас Зарецкий, наверное, многое бы отдал за то, чтобы как можно дольше сидеть вот так рядом с таким Никитой, держать его за руку и впервые за все время с начала его болезни почувствовать, что он больше не боится за этого человека. Потому что тот Никита, что сейчас был перед ним точно знал, что он делает и теперь даже решился на то, чтобы сделать то, что хочет именно он. Не отец, Максим, Миша или кто-то еще, а он сам — Никита Орловский. — Ты изменился, — повторил свою фразу Максим, не в силах сдержать улыбку, — еще полгода назад ты был злобным, эгоистичным и самовлюбленным говнюком. А потом ты начал кормить Мишу домашней едой, заботиться о нем и… Черт, ты никогда и ни о ком не заботился, Орловский. Это действительно очень большие перемены. — Конечно, же я изменился, — кивнул в ответ Никита, с насмешкой глядя на по-прежнему улыбающегося Максима, — еще месяц назад я жил в Москве, учился и имел парня, а теперь лежу в психушке и предаюсь самоанализу. Потрясающие метаморфозы, не находишь? — Ты чудовище, — с наигранным ужасом произнес Максим и расслабленно выдохнул, услышав в ответ не сарказм или очередную ядовитую фразочку, а смех. Громкий, искренний и настоящий. Такой, какой он не слышал у Никиты, наверное, с подросткового возраста. С тех самых его беззаботных и спокойных пятнадцати лет… Максим не знал, что будет дальше с отношениями между Никитой и Мишей. Да, ему очень хотелось помочь и как-то поспособствовать этим придуркам, но он обещал себе и Дане больше не влезать и нарушать свое обещание больше не собирался. Даже, если эти двое в дальнейшем пойдут каждый по своему пути, значит так должно было быть. Значит, так нужно. По крайней мере, то как Миша и Никита изменились благодаря отношениям друг с другом, уже стоило всего на свете. Даже расставания. Не всегда все истории должны заканчиваться счастливым концом и счастьем для влюбленных. Иногда это боль, разочарование и расставание. Но даже прощаться и терять можно с улыбкой на губах, а самое главное — иногда это самое болезненное расставание толкает тебя на что-то большее, заставляет бороться, грызть землю зубами в поисках самого себя, заставляет выходить из зоны комфорта и делать то, о чем раньше ты даже думать боялся. Боль делает смелее, сильнее и свободнее. И сейчас, глядя на улыбающегося ему Никиту, Максим впервые действительно верил своим собственным мыслям. — А вообще, открою тебе страшную тайну, — хмыкнул Никита, выводя Максима из оцепенения, — я тоже по тебе соскучился, Зарецкий. И я действительно очень рад, что ты ко мне прилетел. Меня навещает отец, Игорь, но… Ты же знаешь, кто мой единственный самый близкий человек на этой идиотской планете. — Ты сам? — выгнул бровь Максим, заставив Никиту лишь закатить глаза и совершенно по-детски показать ему язык. — Знаешь, я вот сейчас расчувствовался и даже захотел тебя обнять, — продолжил Орловский, — но теперь единственное мое желание — пнуть тебя посильнее. — Просто иди сюда, — с улыбкой произнес Максим, решив не пререкаться больше. Спорить действительно не хотелось. Он слишком переживал за Никиту и слишком по нему скучал, чтобы снова тратить время на споры, ссоры или бессмысленные разговоры. Все, что его беспокоило было понятно и без слов, а разве остальное имело значение? Наверное, Никита думал точно также, по крайней мере, на удивление Максима, он не стал ничего говорить, просто принял положение сидя и сам потянулся к Зарецкому, обнимая застывшего друга поперек груди и заставляя Максима чувствовать привычное, но уже почти забытое тепло, которое он всегда ощущал, утопая в близости к лучшему другу. Никита всегда ассоциировался с теплом родного дома, с уютом и спокойствием. Максим не знал с чем это связано, но часто думал о том, что именно этот человек помог ему пережить смерть матери, помог избавиться от наркозависимости и всегда держал его на плаву, пока он несколько лет подряд страдал из-за своей невзаимной любви к Дане. Никита действительно был его родным домом, тем самым из которого ты когда-то вырастаешь, который можешь не навещать несколько лет, но к которому все равно возвращаешься, потому что — это твое, потому что только это делает тебя по-настоящему живым. И сейчас, несмотря на тоску по оставшемуся в Москве Дане, несмотря на непонятное поведение Миши и все те проблемы, которые беспокоили Максима, он все равно чувствовал себя расслабленным и спокойным, потому что он наконец-то увидел улыбку лучшего друга, потому что тот сам обнимал его и потому что Никита все же вернул его это самое чувство — Никита снова стал его домом.