Год раскалённой надежды

Летний рассвет занимался над сонным городом. Затянутые туманом контуры домов неясно вырисовывались на фоне светлеющего горизонта. Над самой крышей захолустного особнячка, принадлежащего жившим по соседству мистеру и миссис Ракдайл, виднелась ярко-синяя полоска неба. Гарри Поттер нехотя оторвался от созерцания пейзажа за окном, встал с постели и подошёл к обычному маггловскому календарю, висевшему над письменным столом. Раньше юный маг каждый год привозил из школы его магические аналоги, которые пачками продавались в Хогсмиде практически во всех лавках. Вот только невменяемого волшебника туда не допускали. Единственный магический атрибут, палочку, и то отобрали — ведь человека в здравом уме сдерживал бы запрет колдовать несовершеннолетним, но разве это что-то значит для сумасшедшего? Взяв со стола остро заточенный карандаш, Гарри зачеркнул ещё один день на календаре и по-привычке пересчитал все, которые были отмечены красными крестиками. Их оказалось ровно двадцать — столько же, сколько и дней, проведённых им у Дурслей. Каждый рассвет начинался одинаково — Гарри просыпался по звонку будильника, вставал с постели раньше всех и шёл готовить завтрак на всю семью. Новая работа Вернона была расположена далеко и заставляла его выезжать из дома на тёмно-синем “опеле” в семь часов утра. Предписание Министерства предполагало изолировать наблюдаемого от всех острых предметов, включая кухонные ножи, но Дурсли не захотели выполнять это решение. И дело не столько в их презрении к организации “ненавистных волшебников”, сколько в нежелании самим готовить еду. Так что в жизни Гарри не особо что-то изменилось. Колдовать ему и раньше не разрешали, приёмная семья и подавно не испытывала к нему тёплых чувств. А что до краткой инструкции, данной Дурслям Снейпом, то те на неё почти не отреагировали. Вернон считал, что сможет справиться даже с сумасшедшим, если изолировать его по максимуму от знакомых и домашних, поэтому рассказал всем соседям про редкую болезнь, внезапно проявившуюся у племянника и передающуюся при контакте. А Петуния просто завидовала сначала сестре, а потом и её сыну, но никогда бы не поверила, что тихий забитый мальчик может оказаться ненормальным. В одном из пунктов министерской записки ему приказывалось каждое утро записывать свои ощущения и сны, которые он мог вспомнить. У него уже накопился ворох листков, грудой валявшихся на столе и под ним. Не найдя чистой бумаги в верхнем ящике стола, Гарри вздохнул и полез во второй. Но и там нужного не оказалось. Тогда юноша присел на корточки и с резким скрипом отодвинул нижний и запустил руку в кипу бумаг, сохранившихся ещё со времён обучения в маггловской школе. В принципе, он мог бы давно их выбросить, но в первые годы его не покидал страх, что в один прекрасный день могут выгнать из Хогвартса, и тогда они пригодятся. А потом просто не доходили руки. Что-то разноцветное блеснуло среди пожелтевших от времени тетрадей. Губы Гарри невольно дрогнули в улыбке, когда он понял, что это такое. Один из календариков, приобретённых в магазине Джорджа и Фреда. Судя по обложке, он был за 1994-й год. У близнецов все, даже самые обычные на первый взгляд вещицы получались особенными, по-настоящему волшебными. Когда по чьему-то дельному совету Фред и Джордж принялись за производство подобных календариков, то на каждый наложили особые чары, секрет которых не раскрывали никому. Когда наступало какое-то число, то яркая, светящаяся изнутри бумага безошибочно отражала, какая сегодня будет погода. Ошибки не было ни разу. Теперь, конечно, краски поблекли — благодаря наложенному заклятию они держались лишь один год. Были умельцы, научившиеся изменять даты и продавать купленный когда-то товар повторно, и в результате братьям Уизли пришлось ограничить срок действия чар на календарике. Гарри потянулся к нему, желая дотронуться до гладкой бумаги, но внезапно отдёрнул руку. Уизли… Нет, всё же это лето стало самым ужасным. Хуже, чем жизнь до одиннадцати лет, хуже, чем прошлое, после пятого курса. Теперь, помимо угрозы исключения, как-то отошедшей на второй план, было и другое, ещё более тяжкое обстоятельство. Раньше он общался с друзьями: переписка хоть и проходила тайно, но, главное, она была. А теперь он оказался совершенно один. За это лето ему не пришло ни одного письма. Единственными весточками из внешнего мира стали громовещатели, присылаемые Министерством. Каждый вечер в одиннадцать часов в его комнате возникал противный конвертик, неприятным голосом Долорес Амбридж осведомлявшийся у подопытного о прошедших сутках. А больше никто им не интересовался. Десять дней назад Снейп по поручению Дамблдора пришёл его проведать, и из кратких реплик зельевара Гарри смог узнать, что Рон ещё находился в Больнице Святого Мунго, но скоро собирался отправиться домой. Про Гермиону он не ведал ничего — она тоже, не дождавшись результатов экзамена, была отправлена домой и растворилась в мире магглов. Дин, Джинни, Полумна… Да, наверное, где-то в этом мире были и они. Карандаш послушно скрипел по бумаге, пока его хозяин выполнял неприятную, но обязательную каждодневную работу. Наконец объёмная записка была закончена, и Гарри с наслаждением поставил последнюю точку и, свернув листок вчетверо, бросил его на тёмную столешницу, не застеленную даже самой простецкой скатертью. Записка соскользнула на пол, но Поттер не потрудился её поднять. В ближайший час ему было не до разговоров. Готовя завтрак, Гарри попутно читал книгу. Это был маггловский писатель, Эрих Мария Ремарк. Художественные произведения, запечатлевшие на своих страницах времена войны, плохо помогали отвлечься от действительности и уйти в мир грёз. Почти всегда в людях “потерянного поколения” Гарри видел себя. Почти тот же фронт, только невидимый, и он практически солдат, только без оружия. Некоторые фразы из книг Ремарка он заучивал наизусть, но уже совсем по иным причинам. — Всё готово? — вторгся в сознание суровый голос Вернона. Гарри не заметил, как тот вошёл, и не успел спрятать книгу. Поттер бросил быстрый взгляд на часы — действительно, самая широкая стрелка уже подобралась к шести. — Читаешь? — ещё мрачнее заявил хозяин дома. Юноша не был уверен, что тот прочитал в своей жизни хотя бы что-нибудь кроме школьной программы. Пожалуй, в жизни Вернона были две ненавистные области — пресловутые волшебники, и… правильно, книги. Издание мгновенно было вырвано у Гарри из рук. Ветхий переплёт не выдержал, и испещрённые мелким шрифтом листочки разлетелись по полу. — Когда я приду, здесь уже должно быть всё убрано, — через плечо бросил Дурсль-старший и направился в ванную. Гарри присел на корточки и принялся собирать валявшиеся на полу страницы. Вся эта ситуация вызывала у него только усмешку. Особенно его забавлял тот факт, что Вернон, едва открыв утром глаза, летел проверять, чем занимается племянник. Однако глава семьи никогда не следил собственно за процессом приготовления трапезы, и Поттер нередко прихватывал что-то из ингредиентов лично для себя. Не дожидаясь, пока в столовую спустятся остальные члены семейства, Гарри подхватил лёгкую куртку и, повесив на плечо сумку, выскользнул из дома. В погожие дни он отправлялся бродить по городу. После “откровения” Вернона от него шарахались все знакомые, боясь заразиться неведомой болезнью. Первое время, правда, многие опасались подходить близко и к самому Дурслю-старшему, но тот стал добавлять, что он, Дадли и Петуния уже давно сделали прививки, и ситуация для него стабилизировалась. Расчёт Вернона оправдался — он наконец-то сумел полностью изолировать племянника и лишить всяческой поддержки. — Миссис Фиг! Гарри остановился напротив высокой сухонькой старухи, так выручившей его в прошлом году. Она улыбнулась, увидев его, но на приветствие не ответила. — Как ваши кошки? — в отчаянии ляпнул юноша первое, что ему пришло в голову. Он предпочёл почувствовать себя дураком, спрашивая о том, что терпеть не мог, нежели просто так отпустить единственного человека, связывавшего его с миром магии. Скорее всего, она не знала о триумфальном финале прошлого учебного года — и это давало надежду. — Хорошо, Гарри, — женщина улыбнулась шире, поспешно проходя мимо него. — Выздоравливай. И удалилась, не оборачиваясь. Низко опустив голову, Поттер побрёл в противоположную сторону. Единственная надежда на общение — хотя бы с этой старухой, пусть даже редкое — растаяла без следа. Он, как и всегда, спускался по косогору, в дождливые дни покрытому жидкой грязью, а в погожие вроде этого — относительно чистой травой, садился у самой кромки мутной речки и доставал книгу. Чаще всего это были художественные издания, отыскавшиеся на чердаке дома, но иногда Гарри штудировал и маггловские учебники. Это была горькая, но необходимая процедура, на случай, если Хогвартс будет для него закрыт. Обедать он не приходил уже давно и почти привык к этому. Петуния до самого вечера пропадала в офисе, а Дадли мог позаботиться о себе сам. В отсутствие нелюбимого брата опустошать холодильник ему было даже проще. Только когда начало смеркаться, Гарри пришлось вернуться домой и начать готовить ужин. — Что-то ты медленно, — укорил его кузен, подошедший к вазе с пирожками уже третий раз за последние десять минут. В ответ на это Гарри поудобнее перехватил нож, которым резал салат и, прищурившись, посмотрел Дадли в глаза. — Я вообще-то сумасшедший, — холодно напомнил он, продолжая сверлить взглядом кузена. — Не советую меня злить. Прошипев в сторону Гарри грязное ругательство, его оппонент удалился и не показывался в кухне до самого ужина. Вернон и Петуния пришли как всегда вместе. Дадли им ничего не сказал — он боялся жаловаться, памятуя, что на следующий день снова останется к кузеном тет-а-тет. А кто его, сумасшедшего, там разберёт… Дадли был единственным из всех Дурслей, кто с первого слова поверил Снейпу, вкратце объяснившему досрочное возвращение Гарри в их дом. — Как твоё поведение оценил конвертик вчера? — с недоброй иронией спросил хозяин дома, как только все расселись за столом. Вернон никогда не интересовался жизнью племянника и был только рад, когда тот подолгу пропадал в своей комнате. Но пару дней назад ему всё же стало любопытно, почему Гарри, бросая все домашние обязанности, спешит каждый день укрыться в маленькой спальне ровно в одиннадцать часов. В один из вечеров ему удалось подглядеть через щель в двери ежедневное “рандеву” племянника с министерским конвертом. Он на удивление тонко понял, что для “волшебного” Гарри эта “волшебная” процедура совсем не приятна, а, наоборот, крайне унизительна. И с тех пор он каждый день выспрашивал у юноши подробности. Но сегодня его племянник упорно молчал, глядя в тарелку. Вид семейства тоже вызывал у Гарри только усмешку, смешанную с брезгливостью, также, как и их выходки. С недавнего времени Дурсли боялись сидеть за столом рядом с ним, и теперь все трое свиноподобных родичей, пыхтя и отдуваясь, пытались разместиться с одной стороны стола — противоположной той, где расположился Гарри. В принципе, там, где они делили территорию, могло усесться и четверо, но приёмная семья Гарри, включая ненавистную тётушку Мардж и дюжину её бульдогов, никогда не подходила комплекцией под стандарты. — Ты мне не ответил, — недовольно заметил Вернон, с глухим скрипом подвигая стол влево, к себе — так, что Дадли оказался на углу. — Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете, — с выражением продекламировал Гарри, откинувшись на стуле и едва не упав: у этой криво сколоченной табуретки со спинкой было только три ножки из задуманных четырёх, и сидеть на ней приходилось очень осторожно. — Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее. © Эрих Мария Ремарк. “Триумфальная арка”. — Что? — на обрюзгшем лице Вернона появилось недоумение. Вкупе с Дадли, раскрывшим набитый едой рот, и Петуньей, поджавшей губы, это вызвало у Гарри лишь омерзение. — Между нами никогда не было больше того, что приносил случай, — невозмутимо пожал плечами он. — Но, может быть, как раз это и привязывает и обязывает людей сильней, чем многое другое. © Эрих Мария Ремарк. “Три товарища”. — Отвечай на мой вопрос! — Дурсль вскочил на короткие ноги, едва не опрокинув стол. Его лицо побагровело от злости. Он перевесился через столешницу и наклонился над племянником. — Немедленно! Гарри неторопливо поднялся со своего места и с поразительным спокойствием посмотрел в глаза дядюшке. — Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум, — его губы растянулись в притворной улыбке. — В особенности, если ума нет. © Эрих Мария Ремарк. “Место в раю”. И, не дожидаясь, пока ошеломлённый Вернон опомнится, выбежал в коридор и, перелетая через ступеньки, взобрался по лестнице. Едва оказавшись в своей комнате, он запер дверь и для пущей надёжности подвинул к ней стол. Сколько Дурсль-старший не стучался и не звал племянника, тот не открыл. Звуки ударов отдавались у Гарри в ушах, но он лишь сильнее сжимал кулаки и с большим остервенением повторял: “Быть сумасшедшим вообще не позорно. Быть сумасшедшим вообще не позорно. Не позорно...” © Эрих Мария Ремарк. “Три товарища”. Он сам не заметил, как уснул. Когда Гарри открыл глаза, было уже очень поздно. За окном стояла непроглядная темень. Вскочив с неразобранной постели, он первым делом бросился к двери. Стараясь не шуметь, отодвинул стол, повернул щеколду. Дёрнул за ручку раз, два — та не поддавалась. Его заперли. В этот миг в нём подняла свою голову ненависть, смешанная с отчаянием. Он знал, что если уйдёт от Дурслей, то нарушит распоряжение Министерства магии и вряд ли сможет пройти испытательный срок. Но сейчас ему было всё равно. Пусть потом будет то, что будет. Но сегодня он отсюда уйдёт. Его не били, не истязали, не морили голодом. Постоянное недоедание и частые тычки Вернона, к которым Гарри уже привык, стали для него в порядке вещей. Но психологическая изоляция, невозможность поговорить хоть с кем-то, а тем более — узнать, что с Роном, сделали своё чёрное дело. Дёрнув со всей силы ручку шкафа, Гарри схватил вещи, лежавшие сверху. Выбрав из них те, которые ещё можно было носить, он с размаху швырнул их на кровать. От злости, кипящей и клокотавшей в душе, он едва ли мог соображать трезво. Он присел на корточки, заглянул под кровать и достал оттуда изрядно потрёпанный чемодан, принадлежавший ещё отцу Вернона. В Хогвартсе у него был другой, более новый, с магической защитой, но брать его сюда Гарри опасался. В этом доме он был никто, и звать его никак. Тяжело опустив чемодан, после стольких лет больше напоминавший мешок с молнией, на кровать, Поттер положил туда отобранную одежду. Ринулся к столу, рванул на себя ящик так, что крепления не выдержали, и на пол посыпалось его содержимое. Не обращая на это внимания, Гарри вытащил из кучи хлама любовно перетянутую ленточкой пачку старых старых писем — единственное, что у него осталось от прошлого. Парочка вывернутых ящиков, разбросанные по голым доскам вещи, опрокинутая в спешке чернильница… Гарри вновь и вновь прокручивал в голове события последних двадцати дней. По своей воле он никогда не вернулся бы сюда даже на один час, ему без разницы было бы, есть ли здесь кровная защита или нет. Лучше умереть в схватке с сильным и опасным врагом, чем жить, унижаясь перед червями. Нет. Гарри выпрямился и ещё раз обвёл взглядом комнату, которая выглядела так, будто выдержала нашествие гоблинов. Умирать ему тоже не хотелось. Но этого не так сложно избежать. Стоит только не появляться в тех местах, где его хорошо знают, не привлекать внимания, возможно, даже изменить внешность. Когда-то Гермиона учила его этому заклятию, но он ничего не помнил. Тогда ему казалось, что это всё не важно, не нужно, что ещё успеется. Теперь же он ругал себя на чём свет стоит за подобное легкомыслие. Однако и без этого он сможет скрыться. Возможно, он станет одним из тех безызвестных бродяг, которых много в любом мире — и в маггловском, и в магическом. Будет странствовать, раздобудет у кого-нибудь волшебную палочку, научится мастерски колдовать и не менее мастерски скрываться от Министерства. Его наверняка объявят в розыск. Гарри уже представлял заголовок в “Пророке”: “Опасайтесь! Избранный, оказавшийся сумасшедшим, всё ещё на свободе!” Едва произнеся это мысленно, Поттер вздрогнул. Именно так три года назад писали про Сириуса Блэка. Наверное, правду говорят, что после определённого предела человек может не выдержать и сломаться. В какой-то момент ему станет всё равно, кем он выглядит в глазах других, и что происходит вокруг. Мозг откажется принять какую-то истину. Именно это испытывал Гарри сейчас. Гибель Сириуса отошла в дальний уголок сознания, туда, куда Поттер был не в состоянии сейчас добраться. Он просто подсознательно отвергал эту страшную новость — слишком уж много навалилось на него сейчас. Иные могли бы обвинить его в равнодушии, но он совсем не переживал. Его мысли целиком и полностью занимали другие проблемы. Гарри устало опустился на изъеденное молью покрывало и, поставив чемодан себе на колени, с силой сжал его потрескавшиеся кожаные ручки в своих ладонях. Ехать ли в “Нору”? Или сразу к Рону? В первом месте его легко могли найти представители Отдела опеки Министерства магии — как-никак, одну десятую года Гарри проводил именно там. Но, с другой стороны, ему там были рады. Да, там его любили… По крайней мере, раньше. Сейчас Гарри сильно в этом сомневался. Вряд ли Молли спокойно восприняла то, что случилось с Роном, если даже всегда выдержанный Билл опустился до уровня злых обвинений. Значит, в “Нору” он точно не поедет. Выходит, к Рону, в больницу Святого Мунго? Хотя его уже могли перевести домой за те десять дней, когда Гарри не получал вестей из внешнего мира. И Гермиону он тоже искать не будет. Хотела бы — сама бы нашла. Хотя для неё он сейчас наверняка враг номер два, сразу после пожирательской команды, так что удивляться нечему. Значит, один против всего мира. Гарри тяжело вздохнул и поднялся с постели. Он ещё раз оглядел комнату — в последний раз, чтобы помнить потом, когда сегодняшний день, а вместе с ним и вся жизнь с Дурслями окажется в прошлом. Потом подхватил на удивление лёгкий без школьных принадлежностей чемодан и подошёл к окну. Свободной рукой отодвинул занавеску, поставил поклажу на подоконник и распахнул створки. В комнату сразу же ворвался свежий ветер, какой бывает только тёплой летней ночью. Гарри обдало порывом свежести, и он полной грудью вдохнул аромат растущих в саду цветов. Боль в душе утихала, сменяясь осторожностью и холодным расчётом. Каждую секунду в голове Гарри возникали всё новые и новые мысли, касавшиеся его заочного прощания в Дурслями. Наивные при всём своём самомнении, они даже не подозревали, что ещё прошлым летом нелюбимый племянник подпилил железную решётку на окне. На это у него ушло множество долгих ночей, но результат того стоил. Оставалось открутить лишь пару гаек, да вырвать несколько пар гвоздей, которыми решётка была прикреплена к деревянной раме, что Гарри и сделал с помощью “одолженного” когда-то у Вернона гвоздодёра. Крепления ослабли, и стоящий на подоконнике юноша едва успел подхватить железную конструкцию, чтобы та не рухнула вниз и не разбудила грохотом весь дом. При этом он едва сам не выпал наружу. Сдавленно ругаясь, он осторожно опустил её на пол. Подумав немного, спустился с подоконника и вновь придвинул стол к двери — так Вернон упустит время, пока будет пытаться утром добраться до племянника. Когда всё было кончено, Гарри связал простыню и старое одеяло, а позже добавил к ним заношенную наволочку. Из-за возраста ткани получилось, конечно, хлипко, но всё же лучше, чем ничего. Он сбросил чемодан на лужайку перед домом и привязал один конец самодельной верёвки к железной спинке кровати, а другой опустил за окно, в ночную темноту. Гарри никогда ещё не выбирался из дома таким способом. Он видел подобное пару раз в фильмах, которые смотрел в редкие часы отсутствия Дурслей. Однако наблюдать подвиги каскадёров на экране — это одно, а пробовать повторить самому — совсем другое. В конце концов ему кое-как удалось спуститься вниз. Жажда оказаться на свободе пересилила страх, что верёвка оборвётся. Когда до земли оставалось совсем немного, Гарри спрыгнул на траву. Ночь была ясная, полная луна бледным ликом висела над спящим городом. Стояла такая тишина, что можно было услышать, как в нескольких милях отсюда в неведомые дали мчится скорый поезд. Матерчатый чемодан уже намок от росы, но его обладателя это не особо беспокоило. Книг там всё равно не было. Нельзя сказать, что Гарри не нужны были книги. Напротив, очень даже необходимы. Но не такие. Не “Чудовищная книга о чудовищах”, а “1000 заклятий на все случаи жизни”. Не “Тропою троллей”, а “Как грамотно замести следы или Противодействие магии Аврората”. Была лишь одна проблема — деньги. Сейчас все его активы находятся под наблюдением Министерства магии. Без соответствующего разрешения и сопровождения взрослого мага туда даже соваться не стоит. Но ведь и сикли, и кнаты, и галлеоны меняются на фунты стерлингов. Окно кухни, как и всегда в погожие дни, было открыто. Гарри без труда вновь оказался в помещении, не забыв прихватить с собой и чемодан. Осторожно ступая по тёмным плитам, он добрался до лестницы. Прислушался. На втором этаже пока всё было тихо, если не считать громкого храпа дяди и тёти, мало его интересовавшего. Ступая почти бесшумно, Гарри поднялся наверх и подкрался к двери, а потом осторожно вошёл внутрь. Это было очень рискованно, но подаваться в бега без денег стало бы абсолютной глупостью. Кроме недавно полученной зарплаты у дяди Вернона были кое-какие накопления, о которых Гарри узнал случайно, подслушав тайный разговор Дурсля-старшего с женой. Эта семейка уже так привыкла относиться к племяннику, как к вещи, что все перестали замечать его присутствие. Он безвозмездно работал на них столько лет. Можно сказать, авансом. Пришло время отдавать долги. Гарри на цыпочках прокрался к шкафу, стоящему у самого окна. В таком положении он был как на витрине — но, с другой стороны, лунный свет позволял искать, не включая карманного фонарика. К счастью, дверца шкафа не заскрипела, когда её открывали. Ворох каких-то бумаг, кипы документов, старые журналы… Гарри осторожно перебирал их, пытаясь найти большую коробку из-под пирожных, куда Вернон, считавший себя очень умным и находчивым, прятал накопления. Он уже узрел её и, замерев от радости, слишком сильно потянул на себя. Лежащая на ней внушительная стопка бумаг с пугающе громким шелестом соскользнула на пол. Храп Дурслей прервался. Гарри подскочил на месте и обернулся — но нет, уверенная в безопасности семейка даже не проснулась. Вознося хвалы редкой удаче, юноша трясущимися руками кое-как засунул папки с листами обратно. Когда оставалось положить на место последнюю партию, его пальцы нащупали на полу что-то тёмное, поэтому и не сразу замеченное, будто кожаное на ощупь. Недолго думая, Гарри сунул вещицу в чемодан вместе с коробкой от пирожных, чтобы разобраться с ней позже. Однако когда он покинул спальню Дурслей и вышел к лестнице, его стали одолевать сомнения. Возможная тайна его тяготила, и он, поколебавшись минуту, сел на нижнюю ступеньку и полез в карман за фонариком. При тусклом свете странная вещь оказалась тетрадкой в кожаной обложке. Толстая, будто бы старинная — ей по меньшей мере было лет двадцать, а судя по орнаменту на тёмно-зелёной обложке, гораздо больше. Рука Гарри сама потянулась перелистнуть пергаментные страницы. “Здравствуй, слизеринская малышка!” — гласила первая запись, сделанная красивым летящим почерком, в котором чувствовалась некоторая небрежность. Глаза Гарри побежали по старым строчкам. “Представляешь, мне подарили дневник на День рождения. Похоже, мои родители всерьёз хотят сделать из меня настоящего аристократа. Вот только я совсем не умею писать — помнишь, ты делала для меня все сочинения, а я взамен помогал тебе на Уходе за магическими существами? Это было совсем недавно — а кажется, что много лет назад. Ты очень изменилась, а я остался тем же. И так же не умею излагать мысли на бумаге. Этот дневник тебе пригодится больше, девочки всегда это любят. Поэтому я в свою очередь дарю его тебе через моего филина Гильгамеша. Возможно, ты когда-нибудь захочешь показать мне свои записи..

Искренне твой, Бродяга, 3 ноября 1965 года”.

Гарри недоумевающе посмотрел на книжицу. Бродяга… Дневник Сириуса? Он перевернул страницу. Почерк, которым был исписан следующий разворот, изменился, стал более мелким и аккуратным. Так пишут девочки-отличницы в школьных конспектах. Так писала и Гермиона.

"4 ноября 1965 года.

Искренне твой… Опять врёшь. Ты никогда не бываешь искренним, Сириус. Ты всё время носишь маску. Как бы мне хотелось заглянуть тебе в душу, понять, что скрывается за твоей напускной бесшабашностью. Ты как закрытая книга — для меня и для всех остальных. Джеймс действительно думает, что знает тебя. Наивный… Глупый… И я тоже глупая. Нет, я никогда не покажу тебе этот дневник. Теперь он только мой, отныне и навеки. Ты вновь смеёшься, называя меня этим странным прозвищем. Неужели так сложно сказать “Лилиан”? Но нет, с первого дня ты зовёшь меня только так, сколько я тебя не просила об обратном. Ты никогда никого не слушаешь. Да и кто я такая, чтобы меня слушать? Ты — потомственный аристократ из богатой семьи, я — магглорождённая, вчера узнавшая о мире магии. Я всегда пыталась тебе соответствовать, пока не поняла, что это невозможно. Жаль, что ты никогда об этом не узнаешь. Ты всё время выделяешь меня из толпы. Зачем? Блэки — не лояльные до мягкотелости Поттеры, которых за глаза уже начали называть осквернителями крови. Что же тебе нужно, Бродяга? Ты тоже знаешь, что я никогда не добьюсь того, что ты имел при рождении. Я, задержавшийся гость в чуждом мире, никогда не буду тебя достойна”. Страница закончилась, а Гарри остался сидеть, не двигаясь, на лестнице. Его душой овладели смешанные чувства. Его мать когда-то давно любила Сириуса. Что чувствовала эта юная девочка, когда выводила эти строчки? Образ матери в голове сына никак не вязался с ней такой. По правде говоря, он вообще ни с чем не вязался. Гарри не помнил, какой она была — краткое свидание в зеркале Еиналеж он не брал в расчёт, это была не встреча. Там он видел лишь отражение матери, такое же, как и на немногих колдографиях с ней. — Ты хотела быть достойной? — вполголоса прошептал Гарри, невольно раскачиваясь из стороны в сторону. Льющийся из окна кухни в коридор лунный свет слепил глаза и растревоживал поселившуюся на душе печаль. — Достойной Блэков, сумасшедших фанатиков, каждый из которых запятнал свои руки кровью? Дикое время, дикие нравы. Ты всегда была лучше их во сто крат. Гарри сидел, облокотившись на стену, смотря куда-то вдаль и неосознанно поглаживая страницы дневника. Он был исписан только наполовину, хотя Лили вела его с того далёкого дня до финального в своей жизни. Значит, у её сына был шанс продолжить историю. Совсем некстати вспомнилась фраза про то, что утопающий хватается за соломинку. Возможно, всё верно, но для Гарри эта невесть как оказавшаяся у Петуньи вещица стала связью с навек ушедшими Лили и Сириусом. Теперь ему не было нужды покидать этот ненавистный дом. Он тоже постарается всё выдержать и стать достойным, а не бежать от проблем, как последний трус и предатель. Теперь он больше был не один.