Год раскалённой надежды

25 июля 1996 года.

Сегодня я впервые смог перевернуть страницу и начать всё заново. Я не хочу продолжать чужую историю — проще и лучше создать свою собственную. Вчера я закончил читать дневник Лили. Это было… странно, что ли. Я открыл для себя совершенно нового человека, совсем иную жизнь. Это не была моя мать. Женщина, которой принадлежал этот дневник, не имела с ней ничего общего. Она описала свою судьбу так, как виделось ей, юной девочке, изливавшей на пожелтевших страницах первую неразделённую любовь, радости, неудачи… Она была кем угодно, но не матерью героя. Просто человек со своими печалями и страхами. Мечтавший прожить обычную земную юдоль, так же, как и многие другие её сверстницы. Найти своё счастье. Последняя запись, сделанная её рукой, датировалась 31 октября 1981 года. Но даже в тот роковой день запечатлённые в дневнике слова повествовали о повседневных заботах, о тревоге о том, что долго не пишет Сириус, что Джеймс в последнее время слишком часто совершает вылазки под мантией невидимкой, что Питер ходит как прибитый и всё чаще жалуется на проблемы с сердцем… И, конечно же, о сыне. О том, как маленький Гарри быстро и ловко учится ходить. Она ждала дня, когда наследник рода Поттеров впервые сможет сделать несколько шагов, ни за что не держась… Не дождалась. Она и предположить не могла, какая участь её постигнет уже через несколько часов после того, как она поставила последнюю точку. Это и радовало, и разочаровывало одновременно. Вчера я решил для себя, что гораздо лучше, что она прожила последний день спокойно и почти счастливо. Но это было вчера. Сегодняшний день я с полной уверенностью могу ознаменовать концом моего личного ада. По воле многоликой фортуны, представшей в образе кого-то из жалостливых чиновников Министерства, я могу больше не жить у Дурслей. Неизменный конвертик цвета громовещателя любезно поведал мне сегодня утром, что контроль за моим поведением ослаблен. Нет, свои псевдодневниковые записи я буду вести и дальше, но отныне имею право отсылать их партией, раз в неделю, со своей совой. Действительно, великая милость. Я польщён. Но ладно, грустное — в прошлом. Я уже собрал чемодан. Осталось положить туда только наполовину невидимые чернила и, собственно, дневник. Через четверть часа за мной порталом прибудет Снейп. Кстати, он единственный из профессоров добровольно согласился быть моим представителем в Министерстве Магии. К слову, как он сам сказал, Дамблдор и Макгонагалл не могли выступить в этой роли, потому что являлись директором и деканом моего факультета соответственно. И другие попрятались. Позорно, как крысы. Чуть корабль под названием «Гарри Поттер» дал крен, их и след простыл. Но ничего, многие из них — и преподаватели, и студенты — проявили себя гораздо раньше, ещё в прошлом и позапрошлом году. Как-то получилось так, что слова «смердяк, жаждущий славы» и «обманщик, выдумавший воскрешение Волдеморта, чтобы оправдаться», запали мне в душу. Тем же хуже для авторов этих идей. Главное, я еду к Уизли. К Рону. К миссис Уизли. К Джинни. Наверное, последний фактор и есть основополагающий, но признаваться в этом не хочется. Придётся попробовать убедить себя, что жду лишь встречи с лучшим другом и его младшей сестрой. Снейп в своём письме так ничего и не сообщил о Гермионе. Это не в порядке вещей. Он должен был сказать о ней хоть что-то. Или?.. Нет. Я не хочу думать о худшем. Главное, за эти три дня я смог разгадать секрет письма — наложенную на него защиту. Она выполнена мастерски, завязана на так называемом признаке письма: если по-простому, я должен, разгадав намёк в тексте, привести бумагу в соприкосновение с тем, что является разгадкой. Также сделал и Снейп, прежде чем отправить послание. Защита многократно усиливается, если мы оба уже видели раньше, как неизвестное вещество контактирует с бумагой. Самое сложное было догадаться, что же именно я принёс на свою первую отработку по зельеварению на втором году обучения — именно это и упомянул Снейп в постскриптуме. Спустя практически сутки бесполезных умственных усилий я догадался найти свои прошлые конспекты. И только тогда меня осенило: трансфигурация! Превращение воды в разные напитки. Пара у Макгонагалл была последней, и я — да и, впрочем, другие тоже, — так увлёкся, что едва не опоздал на раннюю отработку в подземельях, поэтому примчался туда вместе с кружкой горячего кофе, над которым бился практически час и поэтому не смог оставить преподавательнице как успешный результат трансфигурации. Прошёл. Сел за стол, за которым уже лежал листок с заданием. Начал отвечать на вопросы. О да, после гневного крика вошедшего Снейпа я пролил кофе на пергамент. В моей жизни был всего один такой случай, и я его уже почти забыл. А профессор помнит, хотя за эти годы у него на отработках побывали сотни студентов. Воистину, у преподавателей абсолютная память. Дополнительно Снейп сделал защиту строчек письма на крови по принципу аналогий. Я смог их прочесть, так как тоже являюсь полукровкой. Этот тип защиты скрывает не написанное, а само письмо. Расчёт Снейпа оправдался — послание дошло до меня. Его принесла незнакомая, явно не школьная сова — за птицами из Хогвартса следили. Никогда бы не подумал, что этот способ покажется ему самым безопасным — хотя, если подумать, портал в наш дом без разрешения Министерства не сделаешь, а маггловской почте доверять рискованно. Невероятно приятно было наблюдать, как Дурсли зеленели от бессильной злобы, когда узнали, что остаток лета им придётся выполнять домашние обязанности самим. Мне кажется, я превращаюсь в Снейпа. Теперь я понимаю, какая особенная прелесть задавать каверзные вопросы на уроках и оставлять самых далёких от зельеварения на отработки. До окончания срока моего заключения в этом доме остаётся всего три минуты. Сладостное чувство ожидания… Часы бьют полночь. Прощайте, дорогие родственнички. По вам я скучать не буду. Обещаю.

1 августа 1996 года.

С Днём Рождения меня. Пусть и несколько запоздало. Этому поздравлению я буду рад, наверное, больше всего. Напрасно я боялся гнева семьи Уизли. Они святые люди. Вместо того, чтобы винить меня за Рона, они сочувствовали мне из-за гибели Сириуса. Артур даже порывался помочь мне с Министерством. Говорил, что может написать ходатайство в Отдел опеки несовершеннолетних волшебников. Право, глупая затея. На мой взгляд, даже просьба Снейпа меня исключить нанесла бы меньший урон. Кого-то из нас просто взяли бы на заметку: либо меня за плохое поведения и жалобы на оное, либо самого доносчика — за клевету и предвзятое отношение к студентам. А вот Артур мог навредить себе капитально. Он бы и мне не помог — в конце концов, кто он такой, чтобы его слушали? Мелкая сошка, не более. И против себя бы озлобил. Это не борьба с малолетним преступником. Это грамотная, продуманная работа против Гарри Поттера. И вряд ли Министр Фадж занимает в ней последнюю роль. Несмотря на то, что проект старших Уизли неосуществим, всё равно спасибо им за поддержку. Конечно, это относится не ко всем представителям семьи. Билл Уизли за эту неделю так и не приехал домой, хотя его неоднократно звали. Мотивировал он это присутствием Перси. И кто его разберёт, так ли это на самом деле. «Перси помирился с родителями», — гласила официальная версия. Что ж, я рад. Они теперь действительно не выглядят врагами. Перси интересный в общении человек, жаль только, слишком неразговорчивый. Его речь пестрит канцеляризмами, а манера держаться бывает либо заискивающей, либо невероятно высокомерной. О чём ещё я не сказал здесь, на этих страницах, для истории? Да, вчера мы отмечали мой шестнадцатый день рождения. В три часа ночи мистер и миссис Уизли отправились спать, а мы с Джинни, Джорджем и Фредом отмечали в саду до самого утра, благо ночь была тёплой и прекрасной. Я этого не хотел. У меня была на это железобетонная причина. Но у рыжей троицы был повод весомее. Они твёрдо решили вытащить меня из депрессии и избавить от чувства мнимой, по их мнению, вины, поэтому старались подарить как можно больше радостных мгновений. А добились только неприкрытого, бьющего по глазам контраста. Ещё в начале вечера Артур и Молли торжественно преподнесли мне набор волшебного скотча. Фред и Джордж, помимо парочки своих новейших изобретений, презентовали на удивление серьёзную вещь — самозаправляющееся Прытко-Пишущее перо. А Джинни к нему подарила то, о чём я втайне мечтал — зачарованные чернила, имеющие множество полезных свойств, в том числе и невидимость. Они больше всего похожи на прозрачную вязкую субстанцию, которая живёт собственной жизнью и слушается вербальных приказов обладателя. Это был лучший подарок от неё, о которого я только мог желать. От Билла и Чарли я не ждал ничего, а от Перси и подавно — ведь мы с ним знакомы поверхностно и весьма неприятно. А зря. Когда занялся рассвет, и близнецы отправились в дом, чтобы принести и зачитать свои идеи, Джинни и Перси отозвали меня в сад. Там они, ни говоря ни слова, преподнесли мне большой том в чёрной кожаной обложке, чем-то напомнившей мне мой дневник. Надпись на обложке гласила: «Тайны наитемнейшего искусства». «Из запретной секции», — коротко ответила Джинни на мой немой вопрос. — «Но ты иногда будешь мне её давать, так что это, — она нервно хихикнула, — полуподарок». Перси натянуто улыбнулся. Я от души их поблагодарил. Я был счастлив и поражён одновременно. С одной стороны — вот он, доступ к глубинам Чёрной магии, краеугольный камень в пирамиде моего будущего. С другой — откуда эта книга у Джинни? У Перси? Почему её дарили они вместе? В тот миг меня пробил холодный пот. В моей голове возникло ужасное подозрение: а если это проверка? Ведь Перси работает на министра Магии, а тот так активно действует против меня. Джинни или ничего не знает, или с ним заодно. Книгу я взял и спрятал, но с того момента стал прислушиваться и присматриваться ко всему. И заметил немало странностей. Почему Джинни и Перси так часто ловят взгляды друг друга? Почему так часто шепчутся по углам? Я не нашёл ответов на данные вопросы за последние дни, и буду думать над этим потом. Сегодня утром мы посетили магазин Фреда и Джорджа. Они предложили мне скидку на любой товар с витрины. Я выбрал порошок мгновенной тьмы. Теперь самое сложное. Рон. Я устал говорить ему, чтобы он перестал извиняться. Великий Мерлин, он имеет полное право меня ненавидеть. За всё. А он, напротив, чувствует себя виноватым за вынесенный мне диагноз, за то, что мне пришлось унижаться и больше месяца жить с Дурслями. Когда я рассказал о письменных отчётах и ежевечерних рандеву с конвертом Долорес Амбридж, его затрясло от гнева. Мне больно на него смотреть сейчас. Я помню его совсем другим. Сильным, задорным, отважным до безрассудства. Зачастую глупым или смешным. Но не жалким. А сейчас каждый миг он вызывает у меня только жалость. Он очень похудел и теперь больше напоминает скелет, чем живого человека. Бледный, со спутанными выцветшими волосами, которые похожи на высохшую под солнцем солому, с тёмными веснушками, особенно выделявшимися на синеватой коже. С ввалившимися щеками и выражением лица покойника. За эти полтора месяца интенсивного лечения его зрение начало восстанавливаться, но очень медленно. Теперь он, как и я, носит очки, только стёкла в них раза в четыре толще моих. Из-за своей болезни он не может ходить без сопровождающих, и я был его поводырём почти всю неделю, подменив тем самым Джинни. Это стало самым тяжёлым испытанием по трём причинам. Во-первых, он постоянно пытался вымолить у меня прощение, но об этом я уже писал. Во-вторых, он всё время пытался обратить свою болезнь в шутку. Например, указывал на безвольно повисшую левую руку и говорил, что теперь не будет забывать, где лево, где право, и куда брать палочку. Или с притворно-виноватым лицом «признавался», что всё время считал, что люди в очках самые умные. И постоянно спрашивал после этого, придаёт ли ему новая деталь внешности солидность. Я говорил, что да. А что ещё я мог сказать? И в-третьих, он постоянно говорит о Гермионе. Гермиона, а ты писал Гермионе, а она тебе писала, а она не говорила, когда приедет, а как она?.. Вопросы лились из его бледных бескровных губ как из рога изобилия, а мне было нечего ответить. Оказалось, что Рон получил он неё письмо в середине июля. Гермиона рассказала, что жива и здорова, что готовится к новому учебному году. Приехать пока не может — у неё сильно болеет мама. Желает скорейшего выздоровления. Ну и что-то ещё в таком духе. При воспоминаниях о ней у Рона в глазах появляется такая тоска, от которой мне хотелось плакать. Причины его апатии я долго не мог разгадать. А когда понял, стал мечтать убежать на край света или умереть. Он постоянно пьёт какие-то зелья, на которые старшие Уизли изводят немалую часть своих денег даже при том условии, что им, как малоимущей семье, за это выплачивают компенсацию. Но главное и самое страшное — они не помогают. Рон слабеет с каждым днём. Ему всё труднее подниматься утром с постели. Он часто молчит, потому что каждое слово даётся ему с трудом. В его дыхании всё чаще слышатся хрипы, как у астматика со стажем. По его мимолётным репликам я понял, что он мечтает вернуться в Хогвартс. Он впервые за всё время стал искренне улыбаться, когда увидел свои результаты СОВ. Он прыгал по комнате, когда мы ему прочитали, что у него «Выше ожидаемого» за трансфигурацию и зелья. Рон радуется, что сможет писать здоровой правой рукой, копит на аппарат, считывающий текст с книги. Однажды подошёл и робко попросил иногда давать ему подаренное перо для выполнения домашних заданий. Моё молчание он принял за отказ. А я просто не мог ничего сказать. В горле застыл плотный ледяной ком. Мерлин, как я был слеп все эти дни! Я только вчера понял, что Рон уже ни на что не надеется. Ни на возвращение к нормальной жизни, ни на свидание с Гермионой. Он не верит, что ему помогут чудодейственные препараты, опытные целители и дорогие зелья. Он уже ни во что не верит. И я не выдержал. Сломался. Я не Лили, отдавшая жизнь за сына, и даже не Джеймс и не Сириус. Я сам уподобился грязным крысам — таким, как Питер Петтигрю, — и сбежал. Благо нынешний приют Ордена Феникса для меня всегда открыт.

21 августа 1996 года.

Здесь я встретил Гермиону. Оказывается, она жила в доме на площади Гриммо всё лето. Она вкратце рассказала, что произошло в штабе за прошедшие дни, поведала о результатах СОВ: она сдала экзамены намного лучше меня и Рона, у неё среди бесконечных «Превосходно» лишь одно «Выше ожидаемого», за защиту от Тёмных искусств. Но разве это повлияет для неё на что-то, кроме уровня самооценки? Да и о последнем она этим летом стала беспокоиться гораздо меньше. Я спросил её, была ли она дома. Гермиона ответила, что не появлялась там с Пасхальных каникул. «После того, как меня выписали из Мунго в начале июля, я приехала сюда. Родителям написала, что в связи с экзаменами и будущим выбором курсов остаюсь на всё лето в школе. Конечно, я перед ними извинилась». Её тон был сух и тих. Пламя в очаге потрескивало, и Гермиона, словно зачарованная, смотрела на него. А может, просто боялась взглянуть мне в глаза. Я знал её характер, ровно как и привычку ни с кем не делить горе, и понимал, что она не хотела, чтобы родители видели её в таком состоянии. «Почему ты не навещаешь Уизли? — с инквизиторским упорством продолжал спрашивать я. — Рон тебя ждал и ждёт сейчас». «Напрасно, наверное, — с трудом сказала она после долгой паузы. — Гарри, — она подняла на меня свои тёмно-карие глаза, полные боли, отчаяния и печали, — я не смогу к нему приехать. Это для меня слишком тяжело. Я так часто строила иллюзии и верила в сказки». «А теперь?» «А теперь не верю, — сухо отрезала она. — Да и ты не веришь. Верил бы, не сбежал». Я опустил глаза и тоже стал смотреть на огонь. Пляшущий, играющий языками, он манил и притягивал взор, увлекая в пышущую жаром бездну. Внизу раздавались голоса вернувшихся с работы членов Ордена Феникса — тех, кто сейчас был в штабе. Приятной неожиданностью оказалось присутствие в числе прочих Люпина, который до конца дней будет ассоциироваться у меня с защитой от Тёмных искусств. Дни проходили здесь однообразно, но совсем не скучно. Я познакомился с остальными постоянными обитателями дома на площади Гриммо. Ещё до моего приезда здесь квартировали уже известный мне Дедалус Дингл и получившая отпуск Гестия Джонс. С ними оказалось очень интересно общаться. Последняя тайно работала на Аврорат и даже имела несколько наград за блестяще проведённые операции. В один из дней, когда мы уже сошлись с ней достаточно близко, я спросил, нет ли у неё коллеги со шрамом над верхней губой. «Гарри, я же внештатный сотрудник», — смеялась она, и её высокий мелодичный голос разливался по коридору. — Спроси лучше, кого я вообще знаю, — она откинула со лба блестящие чёрные пряди и принялась загибать пальцы, — Нимфу, Кингсли, Аластора да ещё двоих-троих, чьи имена ничего не скажут уже для тебя». То ли она действительно не знала, то ли не хотела говорить. Так или иначе, ответа я не получил. Грязная тайна, застывшая на сердце, леденила мне кровь изо дня в день. Я точно знал, что не успокоюсь, пока не отомщу тому аврору, который, пытаясь поразить Беллатрису, не пощадил стоявшего на пути школьника. Он видел, что шанс выиграть дуэль без урона для подростка стремится к нулю, но отнёсся к Рону, как к расходному материалу, жизнь которого не значила ничего. В один из дней жизнь этого аврора обесценится для меня. Я думал об этом столько раз. Порой мне казалось, что я схожу с ума. Где я и где он, мастер заклятий, прошедший специальную трёхгодичную подготовку, закалённый в боях. Даже если мне и удастся его вычислить — а в этом я не сомневался, здесь только вопрос времени — я не знал, что буду делать потом. Уж слишком мало у меня навыков, а главное — очень велико отвращение к подобной мести. Но я уже ничего не исключаю, потому что не надеюсь на правосудие. Если бы я только чувствовал в себе силы его убить… Если бы я был уверен в своей безнаказанности… Я ни с кем ни разу не говорил на эту тему. Даже с Роном. С ним особенно. Я уверен, что стоит мне сказать лишь одно слово, и он поймёт, почему я так хочу рассчитаться с тем аврором. И все мои слова поддержки и надежды на его выздоровление в одно мгновение обнажат свою фальшь. С Гермионой мы с каждым днём общаемся всё реже. Нам почти физически тяжело вдвоём. В каждый такой миг я думаю о том, что теперь мы — всё, что осталось от нашей троицы, готовой друг за друга отдать жизнь, рисковавшей бок о бок десятки раз. Скоро нам придётся привыкать к этому официально… Мерлин, сколько я бы отдал, чтобы только иметь возможность всё переиграть! Взять маховик, перенестись в прошлое, повернуть время вспять. И стать изгоем своего настоящего. Навек. Любому, кто хоть раз имел дело с маховиком времени, известно, что подобные путешествия, длящиеся больше, чем сутки, запрещены Министерством магии. Один временной сдвиг может обернуться катастрофой, и любой рискнувший совершить подобный подвиг должен ясно понимать, что по возвращении в исходную точку его ждёт Азкабан. Ни я, ни Гермиона, ни кто-либо ещё не были героями. Рона любили столь многие, но никто не решился сломать свою судьбу ради его жизни. У всех в штабе Ордена Феникса были свои дела. Никто из его членов не был знаком с Роном настолько близко, как мы с Гермионой. Нам было слишком тяжело понимать всё это самим и знать, что собеседник думает о том же. И мы тоже бежали — друг от друга и от проблем. Я никогда не был так рад видеть Снейпа, как в эти каникулы. День, когда он сопровождал меня в больницу Святого Мунго, стал единственным ярким пятном за две недели. Профессор почти всю дорогу молчал, но всё равно казался мне более живым, чем ожидающие будущего траура обитатели дома на площади Гриммо. Когда уехали Гестия и Дедалус, в доме воцарились тишина и оцепенение. Всё казалось размытым, замедленным, словно происходящим во сне, обернувшемся кошмаром. Настоящим подарком стал приезд в середине августа Джинни и Полумны Лавгуд. Ксенофилиус за правдивые статьи в «Придире» попал под министерский прицел, и, опасаясь за единственную дочь, привёз её сюда, под защиту невидимого дома. Полумна явилась для нас глотком свежего воздуха, нереально светлым существом для нашего земного мира. Даже её сочувственные слова в письме Рону были исполнены надежды и радости и не несли на себе печать мрачного отчаяния и безысходности, как у всех остальных. Джинни же всё это время ходила нервная и печальная. На незаданные вопросы она охотно отвечала, путаясь в объяснениях. То болезнь брата, то разлад с семье, то предстоящие СОВ, о которых она раньше даже не вспоминала. Любую тему, касающуюся её, она умело переводила на разговор о родственниках. И только при упоминании о Перси сразу замолкала и резко бледнела. Несколько дней назад я вспомнил про их подарок. Долгими ночами при свете маггловского карманного фонарика я штудировал это пособие. Это было невероятно сложно: поначалу я словно бился о глухую стену, но время шло, и постепенно великая Тёмная магия приоткрыла для меня свои двери, пусть пока даже только в теории. Возможно, когда-нибудь я смогу в них войти уже не гостем. Глубины древней науки хоть как-то спасают от реальности. Я попадаю из одного костра на другой. В каждом последующем мне хуже, чем в предыдущем. Чем дальше, тем больше не хватает воздуха, тем сильнее горчит дым. У Дурслей я ещё мог забыться и отвлечься, благо посторонних факторов было предостаточно. Взять даже хотя бы самих Дурслей и их отношение, всегда пробуждавшее в душе злобу. В «Норе» были Фред и Джордж — бесконечные генераторы идей, с которыми никогда не скучно. А здесь я лишился и этого. Мне сложно быть одному и не менее тяжело общаться с людьми: в равной степени и с теми, кто не может или не хочет разглядеть очевидного, и с теми, кто всё понимает. До начала учебного года остаётся всего одна неделя, и я жду возвращения в Хогвартс как манны небесной. Там я смогу отвлечься и хоть на ком-то выместить всё, что накопилось за долгие дни. На слизеринцах ли или на однокурсниках, возможно, отныне ненавидящих меня не меньше, — без разницы. Отныне моя жизнь — боль и скитания.