Драмиона. Колдографии

Ее седые волосы выбиваются из тонкой заплетенной косы и блестят на свету. Гермиона Грейнджер — одинокая старушка, питающая слабость ко всему, что было сорок лет назад. К старым вещам по типу своей любимой расчески, лежащей на покрытом пылью комоде, и теплому детскому одеялу, которое сейчас она крепко сжимает в костлявых руках. Сжимает и пытается разглядеть в ребенке и своем поступке хоть что-то, что похоже на нее прежнюю. — Ты главное не плачь, радость моя, не плачь, — ее голос трепетно, но разбивается о пустые стены комнаты. Кажется, даже при полном отсутствии слуха сейчас Гермиона готова запеть колыбельную. Грейнджер уверена, что Драко она нравится даже такой: поющей мимо нот в своей ночной сорочке под свет неполной луны и аромат горячего шоколада, который быстро заполняет комнату. Нравилась. Она кончиком пальца дотрагивается до ребенка и выдыхает с настоящим облегчением, убеждаясь, что он здесь. Ее любимый малыш, маленький ангел прямиком из рая: такой светлый и теплый на ее руках. — Скоро папа придет. Для Гермионы прожить почти сорок лет в этом доме / комнате / — не бред, а сущий пустяк. И каждое утро вставать с мыслью, что ей до сих пор двадцать четыре тоже. Каждое утро расчесывать седые локоны, все еще кажущиеся темно-каштановыми, и обхватывать бледное лицо, ищя на нем прежний румянец. А потом готовить самый полезный завтрак на двоих, ведь молодой отец тоже должен заботиться о своем здоровье и здоровье малыша, и уж никак не должен быть убит вместе с ребенком в собственном доме каким-то сумасшедшим Пожирателем Смерти, решившим, что война еще идет. Поэтому Грейнджер каждый вечер ждет, когда уставший после тяжелого рабочего дня Малфой спустится ужинать и словно не видит, что в этой комнате совсем нет лестниц. Видимо, поэтому сейчас она держит в одеяле не своего, а украденного малыша, разглядывая его первый раз в своей жизни. Гермиона Грейнджер — жертва ситуации и неофициальный труп, лежащий возле мертвого Малфоя и так и неназванного ребенка на полу сорокалетней давности. Не больше и не меньше, просто труп. — Поверь, я не причиню тебе вреда, — если бы каждый удар сердца не был ударом в прямом смысле, слезы бы не выступили из глаз, раздражая сморщенную кожу. — Я буду самой лучшей в мире мамой, солнце мое. Самой лучшей.

***

— Ты уверен, что ей никак не помочь? — вопрос, заданный за дверью единственной комнаты Гермионы Грейнджер, сопровождается глухим ответом. Двое мужчин тяжело дышат и смотрят в иллюминатор двери, через который явно видно белый, почти призрачный силуэт старушки, сидящей в кресле со свертком на коленях. — Уверен, — двое врачей тяжело дышат и смотрят в иллюминатор двери, через который явно видно, что в свертке лежит небольшая детская игрушка.

***

Неведомое счастье — держать собственное дитя на руках. Такое неведомое, что Гермиона даже в свои шестьдесят четыре этого не познает.