Драмиона. Колдографии

Иногда Гермионе Грейнджер казалось, что она не видела краски, при этом глубоко ошибаясь, не привязав душу к реальности достаточно крепко. Даже когда медики неожиданно, совсем без каких-либо объяснений рассказали ей о том, что ее глаза теряют свойственную им функцию. Гермиона не верила таким врачам. Которые не могут ничего сделать, а лишь сидят в кабинете, произносят диагноз, и не ведут глазом, будь то даже самые страшные болезни. Гермиона уверена, что каждый видел таких врачей, и запомнил их, наверное, тем, что они с большей эмоциональностью сообщают, куда нужно сдать деньги за сеанс, нежели то, что они сожалеют. И тем не менее Гермиона Грейнджер теперь точно не видела красок. Кроме черной, которая обволакивала все, оставляя для девушки только голоса. Которые: «а как у тебя дела» — и все. Обладатели которых только через месяцы, если не года вспоминают о ее существовании. За черным цветом не было теней и оттенков. Он был сплошной стеной, которая закрывала девушку от всего. Даже от чувств, в существование которых она не верила. Или просто не хотела верить. Просто потому что за черной сплошной сидится как-то спокойнее. Потому что потеря зрения сильно бьет по оценке возможностей. Гермиона Грейнджер не видела красок ровно три года. Она не любила слова «ослепла». Она не считала себя слепой, скорее просто в густом тумане, черном, ночном. Не любила это слово, потому что звучало в ее голове слишком унизительно для девушки, которая справлялась со всем сама и никогда не просила помощи. Которая могла сама встать, подняться. Никто не видел, как она падала повторно. . . . Теперь по выходным Гермиона выходила на прогулку с единственным человеком, который не считал ее беспомощной. Драко Малфой, так удачно встретившийся в переулках Лондона, не сразу увидел стекло в ее глазах. Гермиона не хотела носить темные очки. Гермиона просто не видит цвета. — Грейнджер? — интонацию его голоса Гермиона запомнила хорошо. Она теперь любила слушать и наблюдать ушами. Наблюдать ушами у нее выходило намного лучше. — Что? — в темноту, такую черную-черную. — Ты очень красивая в этом платье, — только Гермиона не может посмотреть. — Не знаю, — Драко Малфой теперь смотрит прямо в глаза девушке, которая может только почувствовать. — Просто поверь мне, ладно? — Ладно, — это был не простой голос. И кому, как не Гермионе понять это первой. . . . — Ты уже год не можешь справиться со слепой девчонкой, Малфой, — такой же безразличный голос, как у врачей, прорезал свет комнаты. — Я жду, — вся неуверенность в одном ответе блондина. — Когда я дам это задание кому-то другому? Так ты почти дождался. — Мистер Фроубер, я обещаю, что до конца недели. — До конца дня, Малфой. — Хорошо, — кажется, со стен только что посыпалась краска, а дверь сошла с петель. . . . — Гермиона, — и она по голосу идет к нему. Потому что знает, что ему можно доверить себя. — Я неуверен, что стоять так близко к краю моста — хорошая идея. — Разве мы близко? — почти хрипит девушка, потому что захворала на днях. — Нужно всего лишь сделать три шага назад, — Драко Малфой точно видит, что эти три шага приведут к падению. — Просто сделай их, и все. — Точно? — смеется Гермиона. Не без сожаления, Гермиона Грейнджер видит черную стену без каких-либо насыщенных окрасов. Не без сожалений, Гермиона не может увидеть слез в глазах Драко, не может понять его жестов о том, что ей нужно бежать. Гермиона даже бежать не может. — Поверь мне, — лживо-последнее. — Верю, — с надеждой закончилось все. Драко слышит всплеск воды.