Иная жизнь Лены Окстон

Lʼun parle bien, lʼautre se tait; Et cʼest lʼautre que je préfère Il nʼa rien dit; mais il me plaît. Lʼamour! Lʼamour! Lʼamour! Lʼamour!

      Незнакомые слова, словно бойкие крылатые птички, слетали с языка Лены. Когда четверостишье закончилось, прогремел удар тарелок, хор вставил свой аккорд, время замедлилось.       Лена Окстон недоуменно замерла, нарушая свой образ легкомысленной игривой девицы.       На ее лице пронеслась конница мимики, словно в ее разум кто-то ворвался, разбрасывая грязными сапогами все самое дорогое, что хранилось там. Спустя секунду певица тряхнула шикарными каштановыми волосами, на ее лице вновь засияла многообещающая улыбка. Она расправила руки, позволяя заплатанному платью натянуться на бюсте, и продолжила арию как ни в чем не бывало.

Lʼamour est enfant de Bohême, Il nʼa jamais, jamais connu de loi, Si tu ne mʼaimes pas, je tʼaime, Si je tʼaime, prends garde à toi! Si tu ne mʼaimes pas,

      Возникло странное чувство, будто кто-то пристально рассматривает ее. Когда выдался свободный миг, во время которого лишь звучала мелодия, а актеры на сцене задвигались, зашептались, изображая активную жизнь улиц, она кинула взгляд на партер.       Там, с интересом поддавшись вперед, сидела женщина. Нет. Лене показалось, будто она перенеслась в музей, где воочию увидела полотно с изображением великой мадонны. Наблюдательница ослепляла. Ничего не раскрывающая улыбка подчеркивала идеальность ее по-аристократически не крупного лица. Опершись о бортик ложи локтями, женщина переплела свои тонкие, длинные пальцы и оперлась на них подбородком. Длинные темные волосы были уложены в изящную высокую прическу, что могло бы создавать вид некоторого снобизма, если бы не парочка прядей, элегантно спускающихся с высокого лба.       А какими глазами обладал этот воплощенный эстетизм! Глубокие, большие, в глубине них словно мед закручивался в золотой водоворот, а зрачки чуть поблескивали. Если бы не подозрение о том, что эту женщину она где-то видела, то Лена скорее всего бы просто замерла на месте, поддавшись ее чарам и непременно разрушив свою карьеру оперной дивы.       Только-только прозвучали последние строчки, а зал уже рукоплескал, даже метры сцены не гнушались встать с своих мест, чтобы подарить честно заслуженные аплодисменты. Лена видела, что у некоторых особо впечатлительных людей по щекам текли слезы, отражающие в себе декорации театра. В душе девушки вальсировал детский восторг под руку с тихой настоящей гордостью. На сцену полетели цветы. Они напоминали снаряды, отправленные нести смерть залпами крупнокалиберных орудий. Девушка неприятно поежилась и кинула взгляд на партер, желая вновь избавиться от навязчивых аллегорий. Женщины там не оказалось.

***

      В гримерке пахло косметикой и затхлостью. Кое-как войдя в маленькое помещение, Лена свалила охапку букетов на небольшую кушетку, порой служившую ей спальным местом, и устало опустилась на стул перед трюмо. Смочив ватный диск, девушка начала оттирать яркий макияж, тихо нашептывая себе под нос незамысловатую колыбельную. В какой-то момент она остановилась и широко, по-настоящему улыбнулась, показав своему отражению язык. Густая черная тушь расплылась, сделав свою носительницу похожей на милую панду. Сознание опять вздулось накипающей волной.       Третий полет. Кабина была недостаточно прочна для таких скоростей и, деформировавшись, кусок металла зажал ногу. Она выжила лишь чудом, посадив самолет прямо посреди поля, выдирая из земли пшеничные колосья и поджигая оставшиеся пламенем, вырывающимся из умирающих двигателей.       Лена задрожала и, схватив подол платья, резко его вздернула. Правая ножка сияла белизной кожи, уродливый продольный шрам исчез. Окстон вцепилась в голову, заплетая пальцы в спутавшиеся космы. — Да что же это такое, — простонала девушка, массируя виски. — Ты не сходишь с ума, ты не сходишь с ума… — самоубеждение помогло, и хоть необычно яркие, чуждые воспоминания никуда не делись, свои собственные вытеснили их на первый план.       Телефон, оставленный на время выступления в одном из ящиков трюмо, требовательно издал трель, привлекая к себе внимание. — Окстон слушает. — Лена, птичка моя, зайди ко мне через пять минут, — голос постановщика и по совместительству директора театра звенел от радости. — Обговорим твой гонорар и отпуск, как я и обещал. — Конечно, сейчас буду! Никуда не убегайте! — мгновенно подскочила Лена. В связи с оживленным сезоном, отпуск манил сладкой мечтой, которая только что увидела зеленый свет.       Девушка торопливо начала переодеваться. Реквизит был смят и отправился на пол, а его место заняли джинсы с блузкой, которая сейчас яростно сопротивлялась, не давая нашарить рукав. К тому же короткий стук в дверь заставил еще больше поторопиться. — Иду, — когда дверь открылась, девушка немало удивилась: на пороге стояла та самая женщина, держа за руку девочку лет шести-семи. — Бонсуаʼр, — нежданная посетительница обладала мягким тембром, который, казалось, опутывал собеседника в кокон симпатии к владелице. — Я не помешала? Мне казалось, что вы с кем-то говорили.       Прикинув в голове, сколько прошло времени с момента ее краткого монолога, вместе с последующим диалогом по телефону, Лена оценила такт посетительницы и, сбросив с себя оцепенение, улыбнулась: — Ничуть. Просто повторяла роль. Мадам? — Лакруа. Нас представляли друг другу год назад, на приеме у сэра Хоггарда, — женщина сказала это дружелюбный тоном, но Окстон показалось, что в чудесных глазах на секунду мелькнула хвостом обида. Казалось, с чего бы? — Ах, да, точно. Ну чего же вы на пороге, проходите, — девушка учтиво пропустила гостей внутрь. Посетительница принесла с собой волнительный аромат спелой вишни.       Девочка, судорожно вцепившись в подол материнского платья, глянула из-под челки запуганным зверьком и робко улыбнулась. Лена ответила ей добродушной усмешкой. — Кто эта прекрасная барышня, что так скромно таится?       Благодарно кивнув на предложение жестом, мадам Лакруа присела на стул и притянула к себе дочь, ободрительно положив ей руку на плечо: — Это Селин, моя дочь, — представила она свое чадо. — Селин, будь культурной: поздоровайся и вручи то, что хотела.       Девочка покраснела до корней волос и, приблизившись к уху матери, что-то шепнула, указав пальцем на диван, где все еще валялись цветы. — Не сочтите за грубость, но Селин переживает, что ее жест окажется среди этого ансамбля, — девочка покраснела и вытащила из-за спины белую розу. — Она ваша большая фанатка, — голос женщины наполнился теплом.       Окстон, показав указательный палец, требуя тем самым пару секунд, вытащила небольшую вазу из нижнего ящика трюмо, наполнила ее питьевой водой из бутылочки и осторожно, будто ледяную диадему, приняла детский дар. — Спасибо большое, — тихо сказала она и погладила Селин по голове. — С тех пор как она увидела ваш дебют в образе Керубино, она влюбилась в ваш голос. Кстати, мне тоже очень понравилось. Ваша игра юного смущенного юноши просто бесподобна, — легкая одобрительная улыбка вдруг стала важнее, чем овации. Желаннее, чем толпы поклонников, осыпающих с ног до головы тривиальными комплиментами.       Борясь с непонятным, неизведанным чувством, Лена припомнила ремарку в весомом издательстве после своего первого выступления. — Вы мне льстите. Единственный факт, который мне тогда помог, что от нервов я балансировала на грани обморока. Я даже не помнила текст, благо, репетиции не проходили зря. Кстати, примите мои благодарности. Ваша рецензия на постановку очень помогла моей карьере. Ирония с вашим именем, вы так не находите?       Амели Лакруа изящно прикрыла рот ладонью, сдерживая смешок. — Приятно, что ваше знание французского не ограничивается ариями. Я очень рада, что мой скромный вклад, помог вашему таланту расправить крылья. Все хорошо? — Ой, хм, да, конечно, — от волнения пересохло в горле до того, что уже хотелось отпить из вазы. Внутренние оплеухи и крики разума тонули в гулком биении сердца. — Вы меня совсем захвалили. — Мне следует остановиться? — мадам Лакруа изогнула бровь, а Селин закрыла лицо руками. Впрочем, мелкая тряска ее плеч не скрылась от Лены, детская смешинка вот-вот готова вырваться наружу. Дочь стоила своей матери. — Ни в коем случае, — перешла в наступательную оборону Окстон. — У вас отлично получается. — Я и не сомневалась. Что ж, боюсь, мы вынуждены откланяться. Ваше время слишком ценно, да и наши дела имеют наглость быть назойливыми, — женщина грациозно поднялась, расправив платье. — Приятно, что нам удалось познакомиться с вами поближе, Лена. О-ревуар. Селин, прояви такт, — даже нахмурившись при виде дочери, потянувшейся к двери, Лакруа была все равно блистательна. — До свидания, — девочка выполнила реверанс. — Постойте, — засуетилась Лена. — Позвольте мне вас проводить. — О, дорогая, не стоит. Мы, конечно, оценили ваш вечерний макияж, но дискомфорт от злых языков, если вас увидят в таком виде, не стоит того. Надеюсь, это наша не последняя встреча, — дверь закрылась.       Лена Окстон, молодая девушка двадцати четырех лет от роду, стояла посреди комнаты оцепенев. То ли от своей оплошности в виде все еще безобразно размазанной туши, то ли от сказанного столь мягко «дорогая» из уст «такой» женщины. А может, из-за сладкого чувства, поселившегося в сердце, словно бы маленький проказник света, свернувшись в уютный клубочек, начал распускать во все стороны щекотливые лучики.