Парижские хроники. Медведь и принцесса

Именно так Гизла и представляла расправу над похитителями. Но она не думала, что возмездие придет столь скоро, да еще от рук так называемого мужа. Не верится, что язычник смог так ловко все провернуть. И как он оказался здесь? Звериное чутье? Что ж, не гнать же его теперь камнями. Гизла прекрасно знала Париж и окрестности, но молодой благородной женщине неприлично путешествовать без сопровождения. Ролло выглядел, как франк, но был выше любого франка на голову, а что касается силищи — вряд ли кто-либо решится бросить ему вызов. Он один стоил целого отряда. — Да, мы поедем вместе. Нет! Не на одной лошади! Следуй за мной, — она говорила с ним, как с молодым, плохо обученным щенком алано, предупреждая некоторые очевидные действия, а он только улыбался, все-таки привел одну из лошадей похитителей и даже подсадил на нее Гизлу. Принцесса уже осмотрелась: грабители не так далеко увезли ее от конечной цели, нагло похитив чуть ли не посреди города. В момент похищения ее путь лежал в аббатство Святой Женевьевы. Божий дом больше других пострадал от набега викингов. Язычники не сдерживали ненависти, пытаясь разрушить святую обитель, и, понимая невозможность позорного деяния, основательно ее разграбили, оставив после себя трупы безропотных, не пытавшихся защищаться монахов и обесчещенных монахинь. Однако Господь не покинул Париж и свой храм: священная реликвия — рака святой покровительницы уцелела. Почти год прошел с тех страшных событий... — А его сакральное место так же огромно, как и тело? — Адель! — Гизла настолько опешила, услышав фривольный вопрос из уст монахини, что, забывшись, назвала ее мирским именем. — Мне не довелось узнать это, сестра Марцелла. — Правда? Когда ты явилась сюда вся измятая, с соломой в волосах и в сопровождении ручного медведя, я подумала, что все свершилось, — сестра Марцелла, ровесница Гизлы и ее подруга еще по невинным детским временам, лукаво подмигнула. Всего год назад Гизла бы ответила хлестко — не стоит монахине лелеять такие дурные мысли. Год назад, но не теперь. После того, что сотворили с нею соплеменники Ролло, а может, и он сам, сложно сохранить веру и здравый рассудок — сломанный, растоптанный цветок. Она же выстояла вопреки судьбе святой, чье имя носила: выжила и возродилась, как и их Париж. Адель... Сестра Марцелла смогла оставить все ужасы в прошлом и жить дальше. Она смогла простить. Гизла — нет. — Нет. Все осталось в том же положении. Рыжий, неизвестно откуда взявшийся котенок потерся о ногу принцессы. Она подхватила его на руки — чтобы хоть чем-то их занять. — Его зовут Певун. Погладь его за ухом — узнаешь, почему. Гизла так и сделала, и благодарный Певун завел свою урчащую песню. — Папский посланник? — К вечеру будет в Париже. Но архиепископ надеется не только на щедрые пожертвования, но и на твое приданое как Господней невесты, — сразу посерьезнела сестра Марцелла. — Он просил тебя поговорить со мной об этом? — Да, — прямо ответила монахиня. — Просил поведать тебе историю святой Петрониллы, уморившей себя голодом, лишь бы избежать брака с язычником. — Наверное, так и правда будет лучше, — Гизле пришлось придержать не в меру расшалившегося котенка, пытавшегося залезть ей на плечи. — Получив свободу, я снова стану собственностью отца, а тот опять начнет искать, кому продать меня подороже. — Ха! Никогда не думала, что вы так просто сдадитесь, ваша светлость! — Объяснись. — Когда-то дед Адели-Марцеллы выкрал у басков дочь вождя, чтобы жениться на ней. От нее подруге досталась оливковая кожа, темные волосы, густые брови и несносный нрав. Уже второй раз за короткую встречу она посмела перейти грань дозволенного. И на этот раз Гизла не позволила себе замять дерзость. — Объяснись. Разве ты поступила не так в свое время? — Для меня монастырь был единственным путем к свободе. Для тебя — это побег. К тому же в детстве ты мечтала иметь ручного медведя. — Ха! Но совсем не в качестве мужа. Постриги медведя, научи ходить на задних лапах — он все равно останется медведем, — подражая тону подруги, отбила атаку Гизла. — Сотвори чудо — преврати медведя в человека, а язычника — в доброго христианина, — не сдавалась монахиня. — Достаточно! — она передала котенка сестре Марцелле. — Ничего уже не изменить. — Да укрепит тебя Господь в твоем решении. Нехорошо, если даже искра ярости вспыхнет в Божьем доме, нехорошо, если тут даст росток обида. Гизла молилась, пытаясь изгнать низменные порывы из души своей, и понимала, что ее восхваление Господа — всего лишь слова. Сговор — или же язычник чародей? Иначе как объяснить, что он отнял у нее любимую подругу, единственную утешительницу и советчицу. Адель говорила почти как отец Гизлы. Даже нет — отец говорил о святости брака, а божья женщина — о радости супружества. Может, те узоры, что он нанес на тело, были магическими? Или же дело не в Ролло? Еще ни один человек не вызывал в Гизле таких ощущений. Она объясняла все ненавистью, прозорливостью... Да у нее была тысяча аргументов, почему язычник должен быть изгнан. Она чувствовала себя единственной зрячей в царстве разом ослепших людей. Но что, если слепа она? У нее как у покровительницы аббатства еще оставались кое-какие дела, а у входа уже ждал Ролло. — Наверно, тебе никогда не привыкнуть к этому. Хотя, может, и хорошо, что ты тут чужак и ничего не понимаешь. Здесь каждый может доверять только себе. Все продаются и предают. Кто за деньги, кто за выгодные перспективы, кто за высшие идеалы. Или за чудо... Скажи мне, Ролло... — Гизла приложила ладонь к трещине в обожженной стене. — Сможешь ли ты сотворить чудо и залечить эту рану? — Жена, — Ролло осторожно накрыл ее ладонь своей. Может, повлиял разговор с Адель, может, пережитое ими приключение, но принцесса не отдернула испуганно руку. Что-то было в этом сакральное, дивное — это их первое невинное единение. Она закрыла глаза, представляя, как со стены сходит сажа, трещина зарастает и стена становится такой же, как до варварского набега. Открыла глаза и грустно вздохнула, разочаровавшись в себе — как можно быть столь наивной? — или в несостоявшемся чуде. — Поехали домой, — приказала она.