Гарри Поттер и Неразрывные Связи 2: Братья

— Гарри Поттер… Бейн возвышался над ним подобно скале. Гарри невольно вздрогнул, словно застуканный за чем-то непотребным, и быстро спрятал руку за свою спину, стараясь аккуратно спустить Ши к заросшим камням, где он его и подобрал. На самом деле, ничем плохим он не занимался. После пары дней «шатерного ареста», Лиах все же позволила ему выйти, едва только стало понятно, что его ранения ему ничем не угрожают. Все последующее время Гарри поводил на «жеребиной опушке»: читал свою книгу, дорабатывал детали на его деревянной статуэтке, общался с жеребятами — одним словом, вёл себя как приличный ребенок. Однако Бейн смотрел на него тяжело, с долей какого-то глубокого неодобрения, которое он не спешил озвучить. — Я просто… Это уж, ничего такого, я… — начал было Гарри, но кентавр прервал его тихим, но строгим ударом копыта по земле. — Тебе здесь не место. Гарри замер. Слова Бейна прозвучали не как упрек — как приговор. Он ничего не ответил. Только на секунду сжался под тяжелым взглядом. Он не стал оправдываться. Зачем? Слова не меняют сути. Он и сам это знал. Ему не место у Дурслей (как бы ни менялось их отношение — это не его семья), не место в замке (ибо он не был достоин там находиться после того, что устроил), не место среди людей… И теперь, выходит, не место даже здесь, среди тех, кто едва терпит его присутствие. Тебе здесь не место. Мысль осела в голове, как заноза, к которой уже не хочется прикасаться, — лишь бы не тревожить лишний раз. Гарри опустил взгляд. Молча вытер следы грязи со своей руки и спрятал ее в карман, сжимая в кулак. — Тебе здесь не место, — повторил кентавр вновь, прежде чем глубоко вздохнуть и поднять глаза к вечернему небу. — Однако… Мне было любопытно, почему ты оказался здесь. В прошлом году звезды над твоей головой рассказывали абсолютно другую историю, в которой не было и намека на то, что происходит сейчас. Кентавр медленно двинулся вбок, обходя Гарри по кругу, но не отрывая от него взгляда. — Я решил рассмотреть твои звездные знамения вновь. И то, что я предрек… ставит меня в тупик. У меня есть вопросы, Гарри Поттер. И на многие из них даже звезды и травы не дают мне ответа. Бейн раздраженно ударил копытом вновь. — Я видел твою судьбу от начала и до конца, и несколько ее ответвлений, которых я не видел ранее. Твой конец всегда одинаков, но его приближение зависит от слишком многих решений, которые ты принимаешь. И я хочу сказать, Гарри Поттер… Кентавр внезапно в сердцах ударил копытом о землю, наклоняясь вперед и подхватывая Гарри за шиворот. Мальчик мгновенно сжался, ожидая удара или броска… Но вместо это почувствовал, как его аккуратно опустили на каменистую почву. Когда Гарри открыл глаза, он растерянно моргнул и огляделся по сторонам. Бейн посадил его на верхушку огромных сваленных вместе камней и расстелил небольшой сверток рядом с ним. Поттер с немым шоком поправил свой ворот, наблюдая, как Бейн начал выкладывать на платок горсть небольших, отполированных камней разного окраса, раскладывая их в какие-то формации. — А что это все… — Гарри начал было, как вдруг понял, что на каждом камне есть гравировка. — Ох… Это..? — Руны. Звезды показывают нам путь, но не детали. У каждого чтеца есть свой способ поиска деталей в его предсказаниях. От жжения трав и раскладывания рун до вещих снов, — грубовато, все еще с оттенком раздражения пояснил Бейн, выкладывая последние руны и понимая на Гарри свой взгляд. Его глаза были темными, а сам взгляд тяжелым. Гарри невольно подумал о Снейпе. Они были очень похожи. — Каждый раз, когда я делаю расклад, он меняется. Это немыслимо, ибо человеческая судьба не может меняться так скоро. А значит… Ты тянешь на себе не одну. Гарри нахмурился в непонимании. — А что это… — Это значит, что ты ходишь по опасной грани. Это нормально — оставлять свой след в чужих жизнях. Однако из того, что я вижу, от тебя и тебя одного напрямую зависят судьбы. Кентавр поднял небольшой мешок и наугад вытащил из него еще один камень, который он положил в центр платка. Гарри присмотрелся вновь. На плоской поверхности была изображена змея с тремя головами. /Рунеспур,/ — прозвучал отголосок Фила в его висках. — Три судьбы. Две из которых не принадлежат тебе и начались в необъятном прошлом. Однако вот они… Бейн раздраженно разделил руны посередине и начал пояснять, указывая на каждую: — Обе настолько далеки от человеческого, что я бы мог подумать, что они принадлежат существам. Они обе должны были прерваться сами, и обе продлились только потому, что ты подхватил их и тянешь на себе, словно мул. Гарри не особо понимал, о чем именно говорит Бейн. Однако еще больше он не понимал то, почему кентавр выглядел все более и более раздраженным тем, что он видел. Бейн склонился ниже, его пальцы двигались резко, будто хотели смахнуть камни прочь, но вместо этого он вытаскивал из кучки сбоку одну руну за другой, выкладывая по кругу. — Иса. Замерзшее. Замершее. — Он ткнул в первый камень. — Время, что должно было остановиться. Рядом легла другая — с косой, словно треснувшей линией. — Хагалаз. Разрушение, конец. Обе судьбы должны были завершиться. Но вместо этого… — он махнул рукой, показывая, как две руны начали окружать центральную фигуру змеи, — ты волок их за собой. Они мертвые, Гарри Поттер. Но не ушли. И теперь живут за счёт тебя. Он вытащил следующую. — Наутиз, сгорбленная как петля, — он зачитал. — Необходимость. Вынужденный выбор. Это то, что держит их при тебе. Не любовь. Не воля. Что-то сломалось. Что-то было вырвано. Он бросил еще одну руну — и на платке лег желтоватый камень. — Тейваз, перевернутая. Конфликт. Сражение. Но не с плотью. С самой магией. Ты идёшь против её течения. Понимаешь, что это значит? Гарри всё ещё молчал, но Бейн даже не искал его взгляда. Он продолжал смотреть на руны. — Вот почему меня это злит, — резко сказал он, почти сквозь зубы. Его пальцы сжались в кулак и ударили по покрытому мхом камню. — Ты идёшь, как идущий по реке в половодье. Ловишь всё, что проплывает мимо, и радуешься, если не затянуло. Ты берёшь одну нить, потом другую… а третью оставляешь болтаться, как будто судьба будет вечно предлагать тебе свои дары. Он вытащил последнюю руну и вертел её между пальцами. — Ты касаешься древнего, как ребенок касался бы огня. Не обжёгся — и решил, что можно дальше. Но огонь не всегда предупреждает. Иногда он просто сжигает. Он не смотрел на Гарри, но говорил теперь явно ему: — Ты много знаешь. Ты много хочешь. Но всё мимоходом. Ничто не идёт с тобой до конца. Как будто ты не выбираешь, а только пробуешь — не решаясь проглотить. Он бросил руну обратно в мешок, как будто отрекаясь. — Но выбирать всё же придётся. Одну тропу. Один камень под ногами. Потому что скоро земля под тобой исчезнет, и останется только то, что ты держишь в руках. А если там будет только беспорядок из забытых начал — ты утонешь в них. Бейн замолчал. Руки его сжались на краях платка. — Так же и с судьбами. Ты думаешь, что это только твоя ноша. Но это волна. Это что-то, что пошатнет границу. И дойдёт до нас. До леса. До детей. Он вытянул последнюю тройку рун и медленно выложил в треугольник. — Эйваз. Переход, смерть и возрождение. Гебо. Раздел, обмен. Соулу, иссеченная на три части. Гарри впервые вздохнул за все время этого монолога. Его рука потянулась за последней руной на темно-зеленом моховом агате. Если слегка повернуть его на бок, изображение этой руны было точной копией его чёртового шрама на лбу. Молния, но перечеркнутая. Он провёл пальцем по Соулу, словно хотел стереть линию. Но она оставалась. Бейн поднял на него свой взгляд и замолчал на время. На все, что он сказал сейчас, он потратил дни и ночи на размышления и ритуалы. Однако, как бы он ни пытался понять, всё это было выше его возможностей. Маг был опасен и нес с собой только хаос. Но непреднамеренно. — Судьба твоя треснула, Гарри Поттер. Три пути. Три исхода. Один — разрушение. Один — жертва. Один… — Кентавр на секунду замолчал и потянулся в мешок, но ни один из камней не лег ему в руку. — Один не имеет рун. Я не вижу его. Только тьму. Бейн убрал мешок и поднял ладонь вверх, сосредоточившись. Он вытащил еще один камень — не из своей руки, а как будто с усилием из пространства. И положил его на центр змеи. На камне была начертана руна из прямой линии и причастного к ней треугольника, напоминающая топор. Даже там камень вызывал напряжение и предчувствие опасности. Алый, с темными прожилками. — Турисаз. Что бы ты ни сделал и какой бы путь ни выбрал, что-то придёт в этот лес очень скоро. Проснется старое, темное. То, что спало веками. Кто-то станет новым носителем этой ноши. Если не ты — то кто-то рядом с тобой. Это будет отклик, — он произнёс это слово с каким-то горьким уважением. — Магия ответит. Всегда отвечает, но и цену берет… Гарри медленно выдохнул и потер лоб в глубокой задумчивости. Он не ожидал предсказаний, когда вышел из шатра сегодня, и малая часть его уже жалела, что он вообще вышел куда-то именно сегодня. Однако было бы абсолютно глупо отрицать, что среди всех непонятных ему завуалированных намеков лежал вполне прямой и четкий упрек. Он действительно жадно хватался за всё, но никак не мог довести до конца. В его руках были доказательства преступления против магии, а он ими так и не воспользовался, пока не оказался нос к носу с прямым шансом передать их куда нужно. В его владении был артефакт — идеальный для изучения магии, — но он ей не занимался, лишь изредка используя очки для откровенно поверхностных оценок. Он мог плести магию сам, а разменивался на вспомогательные техники. Ему нужно было сесть и серьезно обдумать все, что происходило. У него были таланты, которые следовало развивать, а он тратил время на что-то несуразное. Он мог обратиться за помощью, но уперто откладывал в сторону, предпочитая плыть по течению самостоятельно. Поттер глубоко, медленно вздохнул. /Ты не обязан, Гарри. Тебе двенадцать,/ — попытался успокоить его Фил, но Гарри лишь покачал головой. Ему уже двенадцать. — Я… Должен подумать, — произнес Гарри вслух и склонил голову перед Бейном с благодарностью. Кентавр промолчал, и, хотя Гарри не видел, но на его лице застыло такое же выражение лица, как и в ту ночь, когда он мчал спасать своего крестника, а обнаружил, что с его прямой задачей уже справился человек — ребёнок. Бейн собрал все руны обратно в мешочек и взвесил его в руке, задумываясь надолго. Кентавры не вмешивались в человеческое. Он презирал людей. С этой мыслью он потянулся за последней руной — уже не глядя, машинально, как будто в надежде, что мешок даст ему ответ. Пальцы замерли на камне, обжигающем кожу при первом же соприкосновении. Бейн вытащил его не сразу, а когда положил на середину пустого платка, то просто продолжил молчать. Гарри сбился с мысли и с опаской, с затаенным любопытством посмотрел на бледно-белый камень с начертанной на нем руной, что смутно напоминала букву «М». — А… Это что значит? Бейн смотрел на камень долго, будто не веря, что вытащил именно его. Голос Гарри не заставил его вздрогнуть, но он был к тому близок. И, впервые за весь расклад, ответил немного мягче, теряя сталь в своем тоне: — Человек, — сказал он негромко. — Манназ. Бейн долго смотрел на руну, будто спорил с ней взглядом. Потом сдвинул всё в сторону и поднялся в полный рост. — Я не стану нянчиться с тобой, Гарри Поттер, — сказал он наконец. — И не дам тебе играть с тем, что ты не понимаешь. Он наклонился ближе, и Гарри вдруг почувствовал, словно кентавр говорит не только с ним. — Я буду учить тебя до первого проявления лени или неуважения, ясно? Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и пошёл прочь по тропе, и только хвост платка с рунами тихо звякнул у него на боку, как предвестие. Некоторое время на поляне царила тишина, прежде чем Гарри услышал тихое: /И что это было?../ — казалось, будто удивление Фила протекло в реальность. Гарри передернул плечами. — Честно… Не знаю. Но почему-то у меня стойкое ощущение, что где-то там мне придётся мыть котлы или препарировать червей. «А еще…» — уже мысленно задумался Гарри, — «я не до конца понял, что за три судьбы он имел в виду?»

*********

На кухне стояла тишина, из тех, что нависают над домом только глубокой ночью, когда даже холодильник словно дремлет. Хотя на улице был день, в доме почти никого не было. Оливия спала после скудного обеда (капризна словно маленькая принцесса), а Дадли еще не вернулся с учебы. В доме на Тисовой улице шумел лишь глава семьи. Вернон оперся руками на столешницу, над которой в жёлтом абажурном свете лежали разложенные письма и толстая, тяжелая тетрадь с жёстким коричневым корешком. Бумага хранила слабый запах металла и воска — гоблины, очевидно, использовали какую-то особую смесь чернил, чтобы их записи нельзя было подделать. Вернону нравился этот запах: чем-то напоминал о времени, когда он только начинал работать на заводе подростком. Давно это было. Ему было едва пятнадцать, да. Но и двадцать лет спустя запах вызывал только приятные воспоминания. Малое утешение во всей этой ситуации. Вернон снова пробежал глазами по исписанным мелким крючковатым почерком строкам — не потому, что не помнил, а потому, что не мог заставить себя поверить, насколько всё это… чуждо. Магический мир был устроен дурно, словно слепленный на коленке табурет, где каждая ножка была разной длины и вбивалась в сиденье десятком шурупов. Суд, в котором обвиняемый обязан доказать, что невиновен, потому что «иначе зачем бы его вообще обвиняли». Контракты, которые можно исполнить не только одним из трех способов, но и еще десятком, не уточненных заранее. И абсолютная, безмолвная уверенность, что если ты маггл — ты никто. Тебя просто не было. «Маггловские свидетели прошли модификацию памяти согласно протоколу Комитета по выработке объяснений для маглов», — говорилось в приложении. Строго. Холодно. Ребёнок наверху спал, тихо переворачиваясь в кроватке. Петунии не было — она уехала… с Малфоями. Вернон стиснул челюсти. До сих пор он не верил, что скажет эти слова вслух: его Петуния — и уехала с магами, на магическую сторону, решать проблемы под диктовку какого-то сомнительного семейства. Для себя Вернон решил, что если это поможет вернуть Поттера и Петуния будет спокойна — он не станет её останавливать. Не потому, что он это одобрял, а потому, что таков был их негласный союз. Он защищает, она выбирает, кого любить. Даже этого… мальчика. Их мальчика. В каком-то смысле. Он отложил листы и открыл новую страницу блокнота. Указал даты. Сделал пометки. Почерк был прямой, уверенный — гоблины уважали солдатскую прямолинейность и детали — всё, что было написано его рукой на страницах блокнота, медленно исчезало, словно высыхая на странном, пропитанном воском листе. «Связные Блокноты», или как-то так ему объяснили в одном из писем, когда дошло до того, что отправляемые и получаемые совы начали сталкиваться между собой. — Это облегчит работу посыльных, — пояснил Торкс — управляющий, который взял его личный сейф, — с таким тоном, будто это было исключительно практичным решением. Но на деле это было неким жестом доверия и уважения. Вернон был готов съесть свои же усы, если был неправ. Торкс из клана Рагроков — резок и прям, схож с некоторыми членами торгового союза, у которых «Граннингс» ежегодно оформляла лицензии. Его рекомендовал управляющий Поттера, чьему мнению Вернон был склонен доверять. И пока что он не прогадал. Гоблин, возможно, и казался древним, но стоял на ногах твердо и хранил в черных глазах стальную, старую закалку. За долгие месяцы сотрудничества они пришли к взаимному уважению. Вернон знал, какие вопросы задавать и сколько они могут стоить, а Торкс был щедр на ответы. Что касательно некоторых бизнес идей, которые Вернон хотел продвинуть в этом безумном мире помимо перезапущенного бизнеса Эванс, что и в направлениях близких к «политическим». Именно он, когда Вернон описал под контракт о неразглашении их ситуацию с законом, Малфоями и какими-то «сравнительно легальными» обрядами поиска, мгновенно соединил их блокнот с поверенным Поттеров, заявив, что тот имеет право знать. Вернон возражать не стал. Ему нужны были связи, пусть он и сам обладал парой хороших контактов. Болдрик Камнесказ… Вернон, откровенно говоря, совершенно не помнил, как именно он вышел на Болдрика. Или, возможно, Болдрик вышел на него по каким-то внутренним слухам в банке. Это был какой-то «старый архивист», который в свое время на вопрос о правомерности нахождения Гарри Поттера в маггловской семье без поддержки написал письмо длиной в шесть страниц об истории маггло-магических судебных столкновений. Вернон ответил шестью страницами жесткой критики магической судебной и государственной системы, а также одобрительной ремаркой о том, что до сих пор единственным нормальным органом власти он видел сам банк, построенный на абсолютной неспособности магов нести реальную ответственность, а не списывать всё на «магию и ее волю». То, как красиво гоблины смогли отбить свои права путем захвата экономики магического мира, в письмах Вернона было описано едва ли не с поэтическим восхищением. Болдрик высловил свое удивление. А спустя почти несколько месяцев частой переписки он с надоедающей настойчивостью предложил пройти какую-то кровную проверку. — Я скорее поверю, что в вас где-то затерялась наша кровь, нежели в то, что не одаренный гоблинской магией может говорить ее языком, — заявил он, опуская перед Верноном уже знакомый Определяющий пергамент. Проверку Вернон прошел. Чуда не случилось — в его венах текла обычная, немагическая кровь. Болдрик ответил возмущением и вопиющим предложением. Так имя Дурсль обзавелось статусом «Приближенных», а Вернон — приятным, а главное, полезным советчиком. Где-то на улице громко проехал какой-то автомобиль — точно старый форд с Тисовой, 12 — и Вернон прислушался к звукам в доме. Тишина. Тогда он вздохнул и вновь склонился над кухонным столом, перебирая письма. Вернон перечитал последнее письмо Болдрика, связанное с обсуждением процесса получения Министерской лицензии на указанный ритуал, и соскользнул взглядом к свертку на краю стола. Это было рискованное решение. Даже гоблины, пусть и с хищным одобрением, но за заказ взялись очень нехотя, объясняя это «весьма интересной, но фактически провальной задумкой». Дерг Кривопалец был тем, кто в итоге и взялся за его идею. Это был довольно странный тип, который цитировал некий Кодекс Бронзы, как будто его учили вместо колыбельных. Однако среди бесконечных оружейных мастеров в гоблинском банке он был единственным, кто разбирался в огнестрельном оружии. — Дешево не выйдет, — заявил ему гоблин при первой встрече. — Дешево — значит ненадежно, — ответил ему Вернон, выписывая чек. Тогда гоблинский мастер в очередной раз заявил что-то из их кодекса… — Буду горд оставить на нем свою печать мастера. А Вернон, наученный опытом и общением с Болдриком, знал, что ответить… — Буду горд обладать до своей смерти. Игра в словах, где гоблин заявляет право собственности, а Дурсль ставит сроки, тогда завершилась сделкой особого масштаба. Вернон наконец-то имел на руках что-то, что может помочь Петунии, если маги подтвердят его ожидания и не оправдают доверия. Однако и на этом не конец. Лицензии, законы, непонятные заявления в местной министерской газете… Усталость вязко тянула вниз, но Дурсль уперто перечитывал, раскладывал по полочкам, делал заметки. Знал: если сейчас не разберётся, утром будет поздно. Лишь спустя еще пару часов он наконец-то отправил последние письма и закрыл тетрадь. Услышал стук совы в окне. Машинально принял письмо в знакомом конверте с помпезной «М» на гербе — скорее отписку в пару предложений о том, что некое интервью прошло успешно, и совет изображать идиота, если явится кто-то из школы — и, пробежавшись по строчкам уставшими глазами, потер левую сторону груди. Делано ли, ему всего тридцать пять, а сердце уже начинало шалить. — Ненормальные, — проворчал он вслух, заваривая традиционный английский полуденный чай и жалуясь пустой кухне. — Абсолютно.

*********

Было абсолютно неудивительно то, что к вечеру Гарри сбежал именно сюда. Сначала он просто хотел закрыть хоть один из вопросов и загадок, что он оставил в подвешенном состоянии. Бейн был прав — он слишком на многое отвлекался и рисковал упустить что-то важное. Уже второстепенно, его просто влекло любопытство и желание проверить, действительно ли он смог одолеть того последнего акромантула. Ши был доволен их сделкой и заявил, что куски плоти, которые Гарри принёс, действительно принадлежали «большому пауку», но сам Поттер помнил всё произошедшее после поднятия по обрыву довольно смутно. Скорее всего, тогда его больше тянул Фил, нежели он действовал самостоятельно. Ему просто хотелось убедиться, что он не придумал всё, что видел. Всё, что у него осталось после той ночи, так это обрывочные воспоминания о найденном сооружении под обрывом, некая позолоченная круглая деталь, вытащенная из земли, и его собственная абсолютная уверенность, что находка была бесполезной снаружи. Тогда у него не было времени и сил на проверку, но сейчас… Сейчас времени было слишком много. Первое, что Гарри сделал, когда нашёл нужный склон, — так это приступил к поиску более безопасного спуска. У него был и запасной план в виде веревки, но в этот раз ему везло больше. Сбоку от склона обнаружились заросли плюща, а под их многовековыми слоями — битые каменные ступени. Ночью Гарри их бы просто не разглядел. При свете закатного солнца расщелина не казалась такой зловещей и опасной. Она была гораздо шире, чем Гарри помнил, а серый камень выступал среди зеленых ветвей и грязи в куда большем контрасте. Дверь была на месте. Тяжелая, как само время. Деревянная, но словно окаменелая после многих веков застоя. Гарри осмотрел ее трижды: без магического зрения, с ним и на ощупь — в итоге он даже не был уверен, что она может открыться. Казалось, будто она полностью срослась со стеной. Но под каменным слоем и глубоко в земле Гарри видел нити. Плетеные магические узоры, тянущиеся от нее и до двух постаментов перед ней. Нечто похожее он уже видел раньше, поэтому интуитивно отступил назад, чтобы увидеть больше частей этой загадки. Перед дверью стояли два каменных постамента, обветренных и покрытых лишайником и мхом. Поверхности их были плоскими, с неглубокими выемками, словно созданными для чего-то особенного. Рядом с одним из этих постаментов валялись куски битого камня. Гарри заметил их даже в ту ночь: настолько белый мрамор, нетронутый мхом, смотрелся неправильно на фоне упадка вокруг. Мальчик подошёл, осторожно ступая по мягкой, влажной земле, и поднял палочку в левой руке, выдыхая: — Репаро. Гарри все еще было сложно колдовать левой рукой, но в этот раз чары сработали с первого раза, будто сама магия жаждала ему помочь. Кусочки мрамора медленно поднялись в воздух и с глухим стуком сложились воедино, опускаясь на каменную плиту в виде статуэтки. Гарри невольно прыснул, потянулся рукой в свою сумку на плече, выудил оттуда нечто и замер. А после нервно расхохотался во весь голос. В руке он держал свою первую, вырезанную из дерева, статуэтку барсука — неровную, с задранной мордочкой, местами в ржавых пятнах от крови, которые он пролил не раз из-за своих порезов. Иллай был необычайно горд его первыми достижениями. На каменном постаменте стояла фигурка из белого мрамора, изображающая куда более привлекательную, реалистичную версию такого же барсука. Гарри нервно икнул, пытаясь не думать о том, насколько всё это было подозрительно. Он остановился именно на таком образе для своей работы из-за того барсука, которого встретил здесь же — тогда зверёк напугал его до дрожи, едва не заставил оступиться и исчез в зарослях, точно в воздухе растворился. Было ли это просто совпадением или же каким-то магическим мороком, который заставил его вернуться именно сейчас, когда статуэтка была закончена? /Мне это не нравится,/ — привычно, без предупреждения, голос Фила прервал и согласился с потоком Гарриных размышлений. — Да, мне тоже. Но… Я будто не могу уйти, — Гарри замешкал, склоняясь рядом с пустым постаментом. С сомнением, но и с внутренней уверенностью он поставил фигурку на каменную плиту. На миг ничего не происходило. А потом — воздух дрогнул. Плющ зашевелился, будто пробужденный тяжелым первым вдохом забытой магии, корни заскрипели, как доски старого пола. Дверь раскрылась — бесшумно, плавно, словно ждала именно этого. За ней начинался узкий коридор, уводящий вниз в темноту; воздух оттуда веял сыростью и чем-то древним. Гарри прищурился и попытался заглянуть вперед, но тщетно. Коридор будто уходил за пределы обычного мира — даже последние солнечные лучи не могли рассеять темноту впереди. И тем не менее Поттера туда тянуло. /Гарри, не стоит торопиться…/ — начал было Фил, но Гарри уже стоял одной ногой в проёме, пытаясь разглядеть что-то в кромешной тьме. В то время пока маг был отвлечен, в тенистых зарослях за его спиной застыло нечто, словно бы сотканное из тьмы и густого, едва дрожащего тумана. Тень парила на месте без единого звука, словно наблюдая за происходящим, без единой попытки что-либо предпринять. Даже когда нечто незримое, с неслышным хохотом, толкнуло мальчика во тьму, Нечто не сдвинулось с места. Лишь молчаливо повело рукой (?), запирая тяжелую дверь за юным магом быстрее, чем невидимый шутник попытался бы проследовать за ним. Едва каменная дверь закрылась с глухим стуком, Тень медленно потянулась вперед к пьедесталам, словно бы рассматривая принесенный дар. Дерево выглядело неопрятно, статуэтка едва напоминала животное, но сделана была с упорством — руками, не склонными к подобному труду. Нет, такая ей не подойдет. Тень медленно развернулась и поплыла вглубь расщелины, передвигаясь из тени в тень. Замок. Нужно предупредить хранителей о пропавшем ребенке. Удивительно, что они все еще молчат. А сколько времени прошло? И в каком направлении Замок?..

*********

Смены в Азкабане не считают по дням. Здесь время вязкое, как морской туман, — так же липко ползет по коже, оседает в костях и оставляет после себя неприятное чувство жажды. Тут не «понедельник» и не «вторник» — тут «пятая бессонная ночь» или «я уже начинаю скучать по скандальной жене и ее дракловым родственничкам». Тюремщики, надзиратели, охрана — все работают неделю через неделю, и каждая смена тянется, как вечность — без писем, без разговоров, даже без нормального сна. Только камни, только стужа, только дементоры и тишина, изредка прерываемая далёкими криками безумия из нижних ярусов, — атмосфера, с которой не всякий способен справиться. Поэтому желающих работать здесь немного. Конвои авроров чаще состоят из тех, кто под раздачу попал. А вот Тюремщики сменяются ещё реже. Совы до Азкабана почти не долетают. Тяжелые условия, холодное море и мерзлые ветра… Ну, и дементоры, конечно. Газеты, почта, свежая еда — это всё поступает не по расписанию, а по милости случая. Уловил пересменку, поймал лодку, передали вьюк — считай, как в отпуске побывал. Сегодня повезло. Конвой, возвращавший старшего, уже не такого рыжего Уизли, с очередного судебного заседания, подбросил газетку. И не какую-нибудь там месячную подписку на «Ведьмин Час» — свежак, с настоящими новостями. Вечерник экстра выпуск даже! «Безопасен ли Хогвартс? Исчезновение Мальчика-Который-Выжил» Тюремщик Питтерс вцепился в бумагу с жадным, темным восторгом. Ведь, ох, это не просто какая-то статья. Это — пища. Для разговоров, пересудов, для целой недели. Можно будет шептать на перекуре, как и куда Мальчик-Который-Выжил мог деться. Гадать, не вбежит ли завтра министр, сам, с Дамблдором в кандалах и неприлично счастливыми глазами. Ведь он, небось, уже котелок потерял, так спешит свалить всю вину на великого и могущественного. Питтерс сунул газету под мышку. Не потому, что жалко, а просто хотелось прочитать первым. А потом уже можно будет передать копии на другой ярус, ведь без доказательства в такое могут и не поверить. И ведь действительно, не верили. Читали наперебой, выхватывая газету, создавали копии, разносили по камерам «проплаченных». Даже дементоры начали сползаться ближе к курилкам и внутренним казармам, ведомые сладким ароматом горячих, живых эмоций. Впервые за долгое время Азкабан гудел, как рой пчел. Раздражающе громко. Он проснулся резко, когда какой-то Тюремщик кинул газету и в его камеру, не глядя. Смятый ком бумаги пролетел через решётку и упал с глухим шелестом. Заключенный не шевелился. Сначала. Даже в человеческой своей форме он лежал на холодном камне, свернувшись в тугой клубок. Это помогало сохранять жалкие крохи тепла, которые не успевали выпить дементоры на своих патрулях, а тепло было критически необходимо для выживания. Хоть жар болезни и казался благословением на словах, в реальности каждая простуда перетекала в пневмонию в условиях продуваемой камеры и неестественного озноба, который приносили с собой дементоры. Большую часть времени, даже в человеческой форме, его полураспавшийся разум вяло дрейфовал в анимагическом оцепенении, но он все еще по привычке прислушивался к посторонним звукам. Чтобы знать, когда обернуться было безопасно. В анимагической форме он выживал. Ведь пес не понимал слов. Псу не было больно. Псу не снились изломанные тела под кусками разрушенного дома. Пес не был интересен дементорам, ведь в нем не было радости или теплых эмоций. Лишь промёрзшее животное отчаяние собаки, потерявшей своего хозяина. Не счастье, а одержимость. Вскоре шаги удалились, и наступила тишина. А после запах свежих чернил прорвался сквозь бесконечный цикл из «Невиновен — Вина только моя — Невиновен». Пес, уже и не человек почти, повел носом. Он рвано повернул голову в сторону запаха, принюхиваясь, словно ищейка. Его тело дернулось. Почти не осознавая, он подполз ближе. С движениями рваными, неловкими, как у животного, слишком долго запертого в клетке. Он сжал бумагу в ноющих пальцах с вросшими, словно когти, ногтями и уставился в заголовок. Буквы плыли, сливались и, несмотря на сложности с чтением и боли в глазу, врезались прямо в мозг: «Безопасен ли Хогвартс? Исчезновение Мальчика-Который-Выжил» В груди заскрипел нечеловеческий скулеж. А за ним низкий, угрожающий рык. Сознание мутнело от непонятного роя из противоречивых мыслей, вызывающих дикую головную боль. Он снова вдохнул запах бумаги — глубже, сильнее, словно пытаясь впитать его в кровь. Вжал тонкую газету в лицо, силясь вспомнить. Прошло настолько много времени, что он понятия не имел, где найти нужный запах и как вообще найти своего… Щенка? Детеныша? Хозяина? «Крестника», — услужливо подкинул давно забытый голос. Голос, которому было слишком легко подчиниться, ведь настолько верные речи он всегда говорил. Его крестника, верно. Почему вообще он пытался это забыть? Как он мог об этом забыть? Рычание вырвалось непроизвольно — глухое, грудное, как будто в горле застрял камень. Они вечно грызлись до крови и клоков шерсти в его сознании. Пес, виновато поджавший лапы и мечтающий зарыться носом в ладони хозяина, которого больше нет. И зверь, рвущий цепь, желающий вцепиться в горло тому, кто посмел тронуть что-то Его. У него всегда были проблемы с концепцией Собственничества. Точнее сказать, окружающие упорно твердили, будто это у него проблемы с пониманием и принятием границ, будто он не умеет держать свои руки и мысли подальше от чужого. Мать долгое время пыталась выбить из него это «неподобающее поведение», однако это было равно тому, что пытаться изменить природу звезды, что знает только то, как сиять. Называла это проклятьем породы, с раздражением, но и долей гордости. Лунатик тоже был своеобразно рад, когда узнал — говорил что-то про схожесть с поведением его внутреннего волка. Пытался помочь ему, следуя тем же техникам, что использовал сам в подавлении себя. А Он… Он искренне не понимал, в чём они видели проблему. С его собственной точки зрения, проблемы если и были, то у всех, кроме него. Он просто знал, чего и кого он хотел, и был готов посвятить всего себя тому, чтобы получить Свое. Поэтому солнечный, громкий Джеймс был Его. Лунатик, со всеми своими внутренними зверями, был Его. (Хвост тоже был Его. Однако теперь эти чувства скатились к совершенно противоположной крайности.) Удивительным образом, но даже Эванс была Его. Или, скорее, Джеймса, но в продолжение его собственной логической цепочки — Его. Поэтому, когда появился Гарри… Не было ни единого сомнения, что бешеная псина внутри него уже поставила на младенца метку еще до его рождения. Крестины были лишь необходимым легальным поводом, чтобы говорить об этом вслух. Возможно, в какой-то параллельной реальности Сириус Блэк сбежал бы из Азкабана, ведомый жаждой мести и мести единой. Ведь в том мире именно Хвост первым попался бы ему на глаза в похожей газете. Но в этой пес сменил место человека, подслеповато щуря единственный глаз и нервно нарезая круги по камере с тяжелым, хриплым рычанием. В этой реальности Сириус не пытался отречься от своих инстинктов, а носил их как вторую шкуру. Той же ночью он бежал, чтобы вернуть Свое.