28.Запределье
18 октября 2017 г., 10:19
После «терапии» Эмма успокоилась, перестала биться в истериках и драться с несуществующими монстрами, вела себя тихо и лишь немного робела при виде врачей и санитаров. Отступала, но не возражала, не спорила, когда ее вели на процедуры, во всем была послушна и безропотна — но только это больше была не она. За пару недель она стала совершенно бесцветной, блеклой, превратилась в безжизненную куклу со стеклянным бессмысленным взглядом. В ее потускневших глазах, вокруг которых пролегли глубокие тени, не было никаких эмоций и мыслей. Она стала бледной тенью самой себя, пустой, выцветшей оболочкой, из которой вынули всю душу, оставив только сосуд для поддержания полурастительного существования. Ее разум был полностью парализован, хотя она и была в полном сознании.
* * *
Душа Эммы было далеко, так далеко, что она и сама не знала, что это за удушающий мир, расчерченный, как шахматная доска, и как из него выбраться. Она стояла посреди пустынной степи, и вокруг нее не было ничего, кроме серо-желтого песка, обжигающего и царапающего босые ноги. Эмма взглянула на свои руки — бледные, тонкие, точно сделанные из папируса. Бумажное хрупкое тело ее было втиснуто в узкий черный плащ, облепивший ее второй кожей. Эмма не могла его снять, хоть ей был тесен и ненавистен такой образ.
Мэри Маргарет приходила к Эмме после работы в Академии, читала ей сказки, которые оживали от звука ее мелодичного голоса: пустынная земля превращалась в прекрасный цветущий сад. В глубине его, на берегу пруда стоял золотой дворец, и шпили его взмывали высоко и на них пряжей были нанизаны белые пушистые облака. На ветвях золотых деревьев пели райские птицы, их песни пророчили вечное счастье — они разносились по всем окрестностям, наполняя сердца всех живых существ радостью и блаженством. Эмма стояла возле ворот и сквозь решетку смотрела на этот блаженный мир, но боялась зайти внутрь, стыдясь своей черноты, своего уродства. Долго так сидела она: прошли многие тысячелетия прежде, чем к ней вышла Белоснежка, озаренная внутренней красотой, любовью и совершенством, — и от света ее слепило глаза и щемило сердце.
— Пойдем со мной, — ласково позвала она. — Здесь тебе будет хорошо.
Эмма боялась даже дотронуться до нее, испачкать ее своей грязью, омерзительностью, но Белоснежка все же убедила ее. И вот они зашли в этот сказочный мир, и внутри он был еще великолепней, чем выглядел снаружи. В садах созревали сладчайшие плоды, их медовый запах дурманил и заполнял голову легкостью и безмятежностью. Там птицы и звери, люди в разноцветных одеждах или вообще без них жили и наслаждались жизнью; были они так совершенны, так безмятежны и так счастливы, любили друг друга и не испытывали ни вины, ни стыда, ни сомнений, ни других губительных чувств, разъедающих изнутри. Повсюду лились мелодичные песни, молодые парни и девушки танцевали на берегу полноводной реки, и не было здесь болезней и старости, не было смерти и войн, не было греха, а только лишь радость и любовь. Сказочные герои собирались здесь, чтобы рассказывать друг другу свои истории, которые всегда и непременно заканчивались хорошо: звоном свадебных колокольчиков и детским смехом. В этом раю Эмма и сама становилась такой же прекрасной, как и все остальные. В ее золотых волосах запутывались солнечные лучи, смешиваясь с вплетенным венком из ярко-желтых одуванчиков, зеленые глаза, обрамленные мягкими светлыми ресницами, сияли чистым восторгом, а на скулах разливался игривый румянец. Она была наряжена в белое полупрозрачное платье, и всеобщая восторженность передавалась ей, наполняла сердце безграничной верой в лучшее. Она кружилась в хороводе вместе со всеми, полностью отдаваясь легкости и беспечности. И она забыла, какой была раньше, — теперь это вообще не имело значения. Но иногда слышала она сквозь малиновый звон сладчайших песен неприятный скрип, и среди ветвей деревьев мелькала какая-то черная тень. Эмма делала вид, что в порядке, прогоняла страх, неестественно звонко и немного кичливо смеялась ему в лицо, но что-то тревожное пробивалось сквозь смех…
... Тень надвигалась на Эмму. Сначала она легким ветерком проносилась перед глазами, но чем дольше Эмма оставалась в раю, чем дольше убеждала себя, что все хорошо, тем отчетливей видела она силуэт в длинном черном плаще и однажды столкнулась с тенью лицом к лицу. Эмма отворачивалась, но везде видела страшные стеклянно-серые глаза Темной — та смотрела в упор, и злая улыбка кривила ее тонкие губы.
— Тебе здесь не место! Ты совершила так много греха, — шипела Темная, и пальцы ее с отточенными ногтями вонзились в обнаженную грудь Эммы. — Ты забыла, кто ты? Такому чудовищу, как ты, не место в райском саду!
Темная схватила Эмму за руку и потащила к пруду, где в воде колыхалось ее отражение. В нем под свечением райской красоты проступали демонические черты того темного, клыкастого, уродливого зверя, которым Эмма и была всегда. Она хотела быть чистой, хотела быть светлой, но внутренняя грязь и темнота вновь нашли выход из ее сосуда, и любовь к окружающим сменялась неутолимой похотью, щедрость — алчностью, душу терзал гнев, и Эмма набросилась на невинного человека, перегрызла ему глотку. И, почувствовав вкус крови, Эмма уже не могла остановиться. Но она не только убивала людей, о нет, она развращала их души. Она научила людей пороку, измене, предательству и войне.
Регина тоже читала Эмме сказки, но не про сказочных рафинированных принцесс, а про героинь, которые добивались всего собственным умом и не ждали, что придет рыцарь и спасет их. И рассказывая об очередном приключении храброго портняжки, Регина все надеялась, что ей удастся поговорить с Эммой. Она хотела пробиться сквозь неприступную стену ее какой-то обволакивающей, опустошающей апатии. Разговор глухого со слепым в темном дремучем лесу, в котором они заблудились и не знали, как выбраться оттуда. Эмма молчала, будто соблюдала какой-то древнейший обет безмолвия, запрещающий ей говорить вслух, выдавать свое присутствие в мире духов. Но все же иногда в глубине ее замыленного взгляда вспыхивало какое-то понимание, и пронзительная мольба дрожала в ее дергающихся зрачках, когда она судорожно сжимала пальцы Регины, смотрела на нее, натужно силилась что-то сказать, будто просила спасти, вытащить из небытия. Только эта искра быстро гасла, и мутно-серые глаза вновь заволакивало молочной непроницаемостью.
— Эмма, я знаю, что ты там глубоко внутри, — говорила Регина, поглаживая Эмму по руке. — Прячешься от всех, от боли. Я понимаю, как тебе страшно. Мне бы тоже было страшно на твоем месте. Но, пожалуйста, помни — ты еще здесь. Ты еще можешь бороться, должна бороться, ведь наверняка тебе и самой не нравится твое нынешнее состояние. Ты хороший человек, Эмма. Хороший человек, с которым происходят плохие вещи, и нет в этом твоей вины, просто… мир несправедлив. Всегда был и всегда будет несправедливым, и мы ничего не можем с этим поделать, но мы должны приложить все усилия, чтобы сделать свою жизнь лучше.
Она верила, что это разбудит Эмму. Но пока что получалось ровно наоборот — Регина читала Эмме сказки, и та, побрыкавшись, конечно, поначалу, потом все же затихала и засыпала под мерное чтение. По крайней мере, ночью она была спокойна, и Регина тайком дарила ей поцелуй в лоб и уходила домой, надеясь, что завтра будет лучше. Но Эмма все еще блуждала где-то в лабиринтах собственного разума. Проходили дни и недели, а Эмма как будто вовсе и не спешила возвращаться. Регина злилась, приходила в отчаянье: она не могла позволить себе так просто принять, равнодушно согласиться с тем, что Эмма навсегда останется такой… беспомощной. Регина не привыкла сдаваться и не собиралась. Не для того, в конце концов, она столько сил и времени потратила на то, чтобы научить… Да к черту учебу! Дело было не только в этом. Регина вспоминала все дикие и нелепые выходки Эммы, все ее дерзости, все разговоры, поражающие нахальной прямотой и какой-то тончайшей проникновенностью. И хоть это было странно — Регине не хватало всего этого. Больше ни с кем она не чувствовала себя так… свободно, как с Эммой. И она не могла допустить, чтобы весь этот огонь, что пылал в душе Эммы, вся эта ее недопустимость пропала бесследно.
Видя такое рвение, Голд предложил ей стать кем-то вроде частного учителя для Эммы, ее опекуном, обещал ей платить. Регина не сразу, но все-таки согласилась, сократила свои часы в Академии, чтобы больше времени проводить с Эммой, помочь ей найти самое ценное, что она потеряла — саму себя. Деньги, что платил ей Голд, все уходили на Эмму — Регина покупала ей еду, книги и материалы для занятий. Также Регина оставила в палате светильник, который ночью разгорался звездами на потолке.
Регина сделала ремонт в комнате матери, напоминавшей королевскую опочивальню, завешанную помпезными гардинами. Она распродала всю мебель, оставив только дубовую кровать с резными украшениями на спинке. В комнате стало светлее, свежее — и стало как будто легче дышать: восемнадцатый век и призрачное влияние давно умершей матери улетучились вместе с затхлым запахом пыли в распахнутое окно. Регина сорвала со стен темные обои и попросила декоратора Августа Бута нарисовать на стене огромный белый замок — такой же, как видела в дневниковых зарисовках Эммы. Там же было нарисовано озеро с парой белых лебедей.
Выпросив у Мэри Маргарет вещи Эммы, Регина открыла ноутбук, и на колени выпала толстая тетрадь, что была зажата между клавиатурой и монитором. Это был дневник Эммы, весь исписанный внутри ее неоднородным почерком. Некоторые фразы были написаны слабой рукой, чернила едва проступали на бумаге — зато на другой странице фразы прорывали листы, несоразмерные буквы спешили, запутывались, рвались в разные стороны. А потом шел текст более-менее нормальным узнаваемым почерком. Регина видела все эти вариации в письменных работах Эммы, но теперь, в личном дневнике, это воспринималось совершенно иначе. Текст казался живым, неустойчивым существом, которое то плакало, умоляя о помощи, то метался по клеткам, пытаясь вырваться, вылезти из решеток пролинованных строчек, то спокойно рассказывало о себе, надеясь, что его поймут.
«Я устала бояться и прятаться от самой себя. Многие вещи, что со мной происходят, результат этих странных фаз, но еще я знаю, что в этих фазах я не становлюсь кем-то другим, я остаюсь собой. Я думаю, я чувствую, я осознаю. И то дикое, страшное, что живет во мне, чего я так боюсь, чего все так боятся, это и есть я. И никто другой. И нет никакого спасения. Наверное, мне стоит перестать читать сказки и надеяться на счастливый конец, тогда станет легче принять то, что я не могу изменить. Принять со смирением, что в моей сказке никогда не будет счастливого конца. Ко мне не придет ни принц, ни герой, никто не спасет меня от того дикого, страшного зверя, что держит меня в плену, потому что я и есть этот дикий и страшный зверь. И чары не развеются, проклятье не спадет и не свершится чуда истинной любви. Увы! Не все птицы созданы для полета, не все люди созданы для счастья. И я уж точно не из их числа. Зато я никогда не останусь в одиночестве. Куда бы я ни пошла, всюду за мной по пятам следует мое безумие».
