Психически нестабилен

Ложе из гвоздей, наверно, опять не сегодня. Оно, хоть и расслабляет, но днем для таких практик слишком жарко. Впрочем, днем в Офире жарко для всего. А ночью на железном ложе можно случайно заснуть, а затем перевернуться на бок и превратиться в кусок кровоточащего мяса на вертеле. Определенно не сегодня. Может, завтра. Из храма доносится тихое монотонное пение: замысловатые обертоны, неземные и зовущие. Эту технику Креван так никогда и не освоил: всегда подводило дыхание и, по правде сказать, он всегда считал, что голос его совершенно для этого не годится. Сражаясь за недозревшие финики на пальме, покрикивают и хлопают зелеными крыльями попугаи. На дорожке возле храма раздаются чьи-то шаркающие шаги. Как ни странно, эльфу хорошо слышно также и собственное дыхание. Более того, он даже научился различать биение своего сердца посреди всей этой суматохи. Смешно, но уже через несколько дней пребывания в святой обители Кревану начало казаться, что здесь слишком шумно: монахи, хоть и мало, но все же разговаривают друг с другом, мягкие одежды все равно шуршат, а желтоватая пыль в воздухе вызывает зуд в носоглотке и чихание. Громче всего, однако, заявляют о себе мысли. Нет, медитация, конечно, исправно делает свое дело, но Креван далеко не настолько совершенен, чтобы находиться в этом благостном состоянии сознания денно и нощно. Стоит ему только вернуться к своим повседневным делам, как воспоминания атакуют его, вызывая приступы отчаяния, неуверенности и презрения к себе. Как некстати попавшееся под ноги стекло на пляже оставляет на коже глубокий и неожиданный порез, так же Креван «режется» об одну и ту же мысль, что не дает ему покоя и лишает сна по ночам. Что ж, хождение по стеклу всегда давалось ему с трудом, так почему сейчас должно быть проще? Креван знает, что время лечит сердце и сглаживает осколки воспоминаний. Рано или поздно оно сточит их и огранит, и тогда вместо того, чтобы причинять боль, они превратятся в драгоценные камни, которым суждено украсить тот венец, который ему уготован. Иначе ведь и быть не может. Он пробовал жить обычной жизнью, чтобы было, как у всех, и каждый раз терпел поражение. Так сколько можно игнорировать прозрачные намеки судьбы? Ведь разве не ясно, что его предназначение вовсе не в том, чтобы прожить свою жизнь как обычный штаноноситель… Его место здесь, здесь его знают и принимают таким, какой он есть. Никто не пытается нарушить его душевное равновесие, переделать его под себя. Здесь никому ничего не нужно доказывать. Никому, кроме самого себя. Это-то, впрочем, и есть самое сложное. Креван раздраженно тряхнул головой и приоткрыл глаза — птичья война за пальму продолжалась. Вздохнул, медленно поднялся и пошел из крытой галереи прочь — в храме медитировать проще.

***

Наконец-то. Наконец-то они покидают эту грязную, зачуханную деревеньку, с ее косыми домиками и узкими и короткими кроватями. Черт бы побрал этот клоповник, в котором даже от местных женщин и детей пòтом разит так, словно они моются в лучшем случае раз в год. Хотя дело даже не в этом. Он получил то, чего пожелал: эта сидящая сейчас напротив него в кресле красивая эльфка с повязкой на гордом лице отдалась ему, как он и хотел. Стонала под ним, ублажала его, была раскрепощена, и страсть ее хлестала через край. Три дня назад они начали до обеда, продолжили вечером и не сбавили темпа ночью. Карантиру даже пришлось квартироваться у его одноразовой подружки. А на следующий день все повторилось — те же бешеные скачки до изнеможения. В перерывах между занятиями любовью они говорили обо всем… и ни о чем. Эредин узнал, какие блюда предпочитает Францеска на завтрак и на что у нее аллергия; какой ее любимый цвет и кто из высокопоставленных офирских чиновников побывал у нее на консультации. Но всего этого было как-то мало, все это было не то. Эредин и сам не знал, что бы он хотел спросить у эльфки и что бы хотел, чтобы она ему ответила. А на третий день, утром, пока она все еще спала, он попытался пальцем сдвинуть ей с глаз повязку… и тут же получил звонкую пощечину. Затем извинился, искренне, и попросил еще раз, по-хорошему. Ему вдруг показалось, что в этом и состоит весь секрет: стоит ему только увидеть ее глаза, он поймет, что на самом деле представляет из себя гадалка и зачем она согласилась переспать с ним. А до тех пор, хоть она и отдала ему свое тело, душа ее — все еще потемки. А значит, он рано радовался; значит, победа была неполной. Он видел, как трепещет ее тело от взаимодействия с ним, но ни исходящего от нее душевного тепла, ни восхищения с ее стороны он не почувствовал. Он думал, что выиграл, а на самом деле триумф его оказался миражом в офирской пустыне. Повязку эльфка так и не сняла, хоть и сказала, что простила его опрометчивый поступок. Сказала, что не обижается и что по прибытии в роскошный дворец королевской семьи они смогут развлечься уже с размахом… Развлечься? А потом она кончит и уйдет прочь, чтобы наконец-то в его отсутствие сорвать с глаз осточертевшую повязку и снова быть собой. Без него. И мысль эта пробуждает в нем демона, который зачем-то жаждет взять ее силой, но в этот раз уже не тело, которое он испробовал, но которого оказалось мало. Ведь самого главного Эредин не получил — он не увидел ни экстаза в ее взгляде, ни обожания, ни благодарности. А вместо этого: «Что ж, в постели ты действительно хорош». И это все? Как будто он машина для удовлетворения ее прихотей. С проворством стрекозы вертолет взмыл в небо, и Эредин в последний раз взглянул на крохотную деревеньку далеко внизу, а затем вновь вперился взглядом в бесстрастное лицо Францески. О чем она думает все это время? И не надоела ей эта постоянная темнота? Сегодня они еще не сказали друг другу ни слова, и это при том, что между ними не чувствовалось никакого напряжения, а были только пустота и какая-то тоскливая безысходность. Эредин уже знал, что как только им снова предоставят отдельную комнату, он тут же уложит Францеску под себя. Но он также знал, что легче после всего этого ему не станет.

***

Как хорошо все-таки, что она носит повязку: не приходится отводить взгляд, не приходится даже краем глаза видеть его. На поверку Эредин оказался чем-то вроде первой сигаретной затяжки после долгого воздержания от курения: в горле першит, голова кружится, во рту привкус дерьма, а главное — совершенно непонятно, что она, Францеска, находила во всем этом раньше. Нет, конечно, спору нет: Эредин в постели хорош, выше всяких похвал, но после того, как страсть утихнет, говорить с ним не хочется, да и не о чем. Он словно теряет весь свой лоск и свою уверенность, ляпает невпопад, ведет себя неестественно и бестактно. Зато когда Эредин занимается любовью, он так похож на… на него. Тот же рост и телосложение, и даже почти тот же самый голос, когда с губ его срываются скупые, едва слышные стоны… Эредин — идеальная копия, причем копия такая, что после нее уже и не вспомнишь про оригинал. Главное — не заиграться, не увлечься этим фарсом, ни на миг не позволить себе и подумать, что к этому эльфу можно испытывать что-то, кроме похоти. К счастью, однако, не занимающийся любовью Эредин разочаровывает и сам по себе уже не занимает много места в ее мыслях. Теперь можно спокойно подумать о будущем: о том, что будет, когда Цири снова обретет Кревана, а Креван — если захочет — обретет ее. Может быть, пришла пора взглянуть своим страхам в лицо и наконец-таки избавиться от повязки, как избавляются от пережитков прошлого. Но что тогда делать с данной когда-то клятвой? Просто закрыть глаза на детские предрассудки, забыть весь этот бред и жить дальше? А еще лучше — и вовсе покинуть Офир навсегда и начать все заново? Или все же остаться здесь и… для разнообразия пригласить как-нибудь вечером на чай… да того же Карантира! Сделать ему предложение, от которого мужчине сложно отказаться. — Смотрите, смотрите, что там внизу! — в голосе Цири послышалось неожиданное оживление и смешанный с восхищением интерес. «Дайте угадаю: девица увидела дворец. Хотя он, и правда, бесподобен. Что ж, Цири прошла испытание эксцентричным Наилем. Посмотрим, как она отреагирует на его младшего брата. При дворе слишком много блеска, как бы Цири не ослепла и не забыла о том, зачем вообще приехала в Офир. Черт, я, кажется, заразилась от Эредина его скептицизмом. Плохо он все-таки на меня влияет. Поскорей бы уже ступить на землю, получить в свое распоряжение комнату, принять ароматическую ванну и завалиться в постель, одной, и чтобы этой ночью не было никаких посторонних девушек и эльфов у меня под боком».