Безымянная звезда

Я очень ждал приезда родителей, и чем сильнее было желание их увидеть, тем дольше длились часы. Я не выходил из комнаты, пытаясь оживить тусклое помещение своими вещами: над кроватью натянул нить, прицепив к ней матовые фотоснимки; за стекло убрал сухоцветы, которые привез в толстом птичьем определителе; и аккуратно сложил вещи в комод. Раз за разом я приникал лбом к оконной раме, чувствуя ее пластиковую бездушность — мне очень хотелось увидеть черный автомобиль, подъезжающий к дому, услышать мягкий хруст шин, давящих гравий, и, наконец, увидеть тех, кого всегда так ждал. Но терпеть пришлось до самого вечера. К этому времени я обставил свое новое жилище привычными вещами и обошел комнату несколько раз, пытаясь привыкнуть к ее странной форме. Лишь к девяти в соседском дворе залаяла собака, и я понял, что машина остановилась у наших ворот. Мои ноги сами сорвались с места и быстрее разума понеслись навстречу родителям. Я едва не свалился с лестницы, забыв, что ковер довольно скользкий, а у входа можно стукнуться головой о цветочный горшок, подвешенный к козырьку крыльца. Мою маму зовут Карен Флеминг, и она всегда была очень красивой женщиной. Мне часто говорили, что мы похожи, но карими глазами и тонким подбородком я скорее пошел в отца. От матери мне достались светлые волосы и высокие скулы. Я был также невысок, как она, и часто негодовал по этому поводу. Когда родители приезжали на ферму, мы ездили в Коулфорд за мороженым. На маму заглядывались все местные жители — женщины шептались, а мужчины не могли отвести взгляда. Прекрасная, стильно одетая и целеустремленная она будто прилетала с другой планеты. Я всегда ей очень гордился. А теперь я здесь, с родителями, о которых всегда грезил. — О, Элиас, — хлопнув дверью, мягко улыбнулся отец. Я никогда до этого не видел его в костюме, поэтому был впечатлен. Он выглядел очень важно, и мне это нравилось. — Как добрался? Тут же дверь с пассажирской стороны отворилась, и оттуда вышла мама. Встряхнув уложенными волосами, она окинула меня довольным приветственным взглядом и двинулась навстречу. От такой картины я даже дыхание потерял на секунду. Мне показалось, что сбылась моя мечта: всю жизнь я безмерно хотел, чтобы родители были ко мне хоть немного ближе. Мальчишки с соседних ферм ходили рыбачить со своими отцами, в то время как я помогал насаживать червей на крючок Джону. Однажды местные даже спросили, от чего погибла моя семья. Я рассказал всю правду, но мне не поверили. Признаться, внимания отца и матери сильно не хватало все эти годы, но теперь от мысли, что мы вместе, становилось легко и радостно. Конечно, я не забыл тетю и дядю и никогда не забуду, но в тот момент ощущал, что в моей истории началась совершенно новая глава. — Мама! — словно ребенок воскликнул я, ринувшись к ней с объятиями. В руках та едва удержала пластиковый стаканчик, откуда ветер вытягивал аромат свежего кофе. — Тише, Элиас! — произнесла она, и мне на секунду показалось, что в ее словах был упрек. Я обернулся, увидев на пороге миссис Броуч. — Костюм помнешь, он только сегодня из химчистки. Ну и денек… Отец хлопнул дверью автомобиля, и я почувствовал, как меня отстранили материнские руки. Тут же, обращаясь к домоправительнице, она продолжила: — Представь, Олив, у того самого менеджера сегодня снесло башню. «Я не раб, а простой сотрудник», — заявил он и выплеснул свой прогорклый чай мне на грудь. Что-то с чем-то. Сумасшедший дом, а не компания. Миссис Броуч кивнула и оживленно поинтересовалась, открывая двери для хозяина и хозяйки дома: — И что вы собираетесь предпринять? Мама бросила сумку на пол прихожей и указала на темное пятно на груди, которое я раньше не заметил. — Предпринимать что-то из-за рубашки за двести фунтов? Я на адвоката потрачу больше. К тому же, этот ублюдок все равно бы попал под сокращение. У всех шалят нервы из-за деятельности «Смартов», но при этом никто будто не дорожит местом. Отец вошел следом и, отставив кейс, сбросил обувь. — Я говорил, — встрял в беседу он, — управляющий решит все проблемы. Но ты не хочешь… — Да, не хочу. Не хочу лишний раз создавать брешь в своей компании и подталкивать «Смарт Групп» к удобному случаю. Я замер в дверях, наблюдая за происходящим. Под горлом клокотало странное чувство, схожее с обидой: здесь я был, словно призрак. Лишь наблюдал. Мы не виделись так давно, а они все заняты обсуждением своих дел. — У тебя уже паранойя, — усмехнулся папа. Он ухватил свою жену за руку и звонко поцеловал ее пальцы. — Не думай о них. Давай отдыхать. В конце концов, приехал наш сын… Оба синхронно обернулись, взглянув на меня. Я замялся, не зная, что сказать. — Элиас, — мама покачала головой и кивнула в сторону гостиной. — Тебя продует, если будешь стоять на сквозняке. Я отступил от порога, спиной случайно задев медную вазу, которая стояла на шаткой тумбе. Прозвучал звон, а затем маленький ручей пополз по паркету, просочившись сквозь подошвы моих ботинок. Я заметил, как под ногами расстелились георгины, чьи лепестки уже не держались на соцветиях. У нас на ферме не было ничего лишнего, поэтому я мог быть сколько угодно неловок. — Господи! — воскликнула мама, всплеснув руками. В тот момент я отметил, какие тонкие и сухие у нее пальцы, украшенные золотыми кольцами. — Не стой словно каменный! Скорее за тряпкой. Меня покинуло чувство ликования, и вновь казалось, что по-настоящему счастлив я лишь в Пазлвуде. Город и горожане были слишком быстрыми для меня: я не успевал за их действиями и мыслями. Еще пару секунд я стоял изваянием, а затем из оцепенения меня вывела миссис Броуч, которая ринулась утирать пол. Под укоризненным взором мамы, я медленно наклонился и поднял вазу. Затем я дотянулся до цветов, но чем выше я поднимал букет, тем больше бархатных лепестков опускалось на мои ноги. — Паркет вздуется, — покачала головой домоправительница, управляясь с тряпкой. Я неловко улыбнулся маме, протянув вазу к ее рукам, но она отмахнулась, скривив рот: — Поставь, где было. И будь аккуратнее. Через полчаса после приезда родителей, миссис Броуч постучалась ко мне в комнату. Во мне все еще жило чувство обиды — отец с матерью вновь занялись своими делами, сказав, что мы поговорим лишь за ужином. Видимо, его время пришло. Я не ел почти целый день, но в то же время не чувствовал голода. Волнение лишило меня аппетита днем, а расстройство — вечером. Я представлял себе все совершенно не так. Неужели моя семья всегда была такой?.. — Элиа-ас, — тонким голоском, словно обращаясь к ребенку, меня выманивала миссис Броуч. Мне казалось, что она одна отнеслась ко мне сочувственно. Не то чтобы я хотел какой-то к себе жалости, просто мои родители… Они… В общем, ладно. — Извините, я переодевался, — сообщил я, отворив дверь. — Не думайте, что я заперся, потому что обиделся или вроде того… — Прелестный мальчик вырос, — улыбнулась женщина, коснувшись моих волос рукой. Мне хотелось заурчать, словно кот, и бесконечно ластиться к ее широкой шершавой ладони. Но я совладал с собой и, распрямив плечи, направился в столовую, которая примыкала к кухне. Когда я перешагнул порог, то заметил, что мать и отец уже начали ужинать. В спешке я занял приготовленное для меня место, локтем едва не задев тарелку. Теперь я был панически аккуратен, но, кажется, это только усугубляло мою неуклюжесть. — Элиас, тебе класть креветки в ризотто? — с кухни крикнула миссис Броуч. Поочередно я взглянул на мать, а затем на отца. Пару секунд втроем мы многозначительно молчали, но отец не вытерпел первым: — Не говори, что ты никогда не ел… — Это правда, — неловко кивнул я, хватаясь за прибор. — Может, оно и к лучшему, — пожала плечами мама, сделав глоток красно-оранжевого, словно поздний закат, вина. — На них бывает аллергия. — Карен… — с упреком вздохнул отец. Он тут же выхватил из моих рук двузубую вилку и наколол на нее нечто из своей тарелки. Затем, вернув ее, он обратился уже ко мне. — Это тигровая креветка. Даже не знаю, с чем сравнить ее вкус… Я осторожно подул на странную согнувшуюся плоть. Эта штука была похожа на личинку какого-то громадного жука, но я знал, что креветки живут в океане и ими питаются киты. А если уж киту нравится, то и мне может понравиться. Медленно я откусил небольшой кусочек, а затем еще один. Оказалось, что это и впрямь вкусно — походило на рыбу и соевые котлеты одновременно. — Да, миссис Броуч! — громко крикнул я, чтобы та услышала с кухни. — Положите мне креветки, пожалуйста! Моя улыбка, кажется, была такой широкой, что достала до ушей. Отец ответно мне улыбнулся, а мама сделала еще один глоток из своего бокала. За столом она была единственной, кто выпивал. Вообще-то, Джон тоже любил выпить. Правда, это был наш с ним большой секрет. Порою вместе мы ходили ловить рыбу или скитаться по лесу — тогда он брал с собой небольшую бутылку с надписью «Лучший шотландский» и медленно опустошал ее в течение дня. Иногда миссис Гейтс замечала, что ее муж возвратился раскрасневшийся и веселый. Тогда она ругала нас обоих, грозясь отыскать «весь чертов алкоголь в этом доме». С ее слов я прекрасно знал, что бывает с теми, кто часто прикладывается к бутылке — они мучительно умирают. Поэтому сейчас мне совсем не нравилось то, что делала мама: я насчитал уже третий бокал в ее изящной руке. Мне хотелось сказать ей, что случается от алкоголя, но отчего-то был уверен, что она все и так знает. — Как тебе дома, Элиас? — начал разговор папа. Я поблагодарил миссис Броуч, когда та поставила передо мной тарелку, взялся за приборы и начал уплетать разлетающийся рис. Съев пару ложек, я ответил: — Здесь хорошо. Но пока я был только дома, поэтому… — Поэтому завтра я выкроила время съездить с тобой в школу, — перебила мама, обращаясь ко мне. Ее лицо расслабилось, а щеки слегка зарделись. Спиной она откинулась на стул и добавила. — До учебы еще две недели, а директор заявила, что ты должен написать приемный тест. Без него не помогают никакие взносы. Я слышала, ты хорошо учился в Коулфорде… — Да, — кивнул я, помрачнев. Локтем я отодвинул тарелку, так как аппетит мгновенно пропал. — Но, если честно, я не хочу идти в школу… Неужели нельзя сдать эти экзамены и продолжать учиться дома? Я хочу назад, на ферму. Я не смогу… Отец растерянно смотрел на меня, не зная, что сказать. Думаю, он хорошо понимал меня, потерянного и одинокого. Правда, мама моей речи не оценила: локтями она уперлась в прозрачную крышку стола и ровным тоном поинтересовалась: — Анна и Джон хорошо воспитывали тебя? — Да, — отозвался я, сглотнув. Она приблизилась почти вплотную и произнесла чуть тише: — Если ты не хочешь выставить их в дурном свете, веди себя так, как тебя учили. Разве ты приехал сюда ради того, чтобы подставить Гейтсов? Затем она резко отстранилась и приложила ладонь ко лбу. — Все в порядке, милая? — наконец отец произнес хоть слово. Если честно, мне казалось, что он немного опасается своей жены. — Да, — кивнула та. — Элиас, доешь, иначе остынет. Кстати, ты помнишь Грейс? Я с неохотой взялся за вилку и начал загребать ею уже порядком холодный рассыпающийся рис. Грейс я действительно помнил — пару лет назад вместе с родителями она приезжала к нам на ферму. Ее отец когда-то был важным клиентом в нашей юридической конторе, и у них с моим отцом закрутилась дружба. С папой, кажется, они виделись часто, но в Коулфорд приезжали все вместе всего раз. Дочь Уорренов никогда не была в лесу, поэтому возить ее по знакомым местам было забавно. Тогда Грейс показалась мне приятной мечтательной девочкой — легкой и женственной. С ней было просто найти общий язык и потеряться в приключениях. Несколько раз я думал, что хорошо бы встретиться вновь. — Конечно, помню, — закивал я. — Она хорошая. Мама довольно улыбнулась и вновь заговорила: — Если ты поступишь в «Колдстрим», то вы будете одноклассниками. Разве это не стоит того, чтобы хорошо написать тест? «Нет, не стоит, — хотелось сказать мне. — Я люблю вас, но хочу вернуться к мистеру и миссис Гейтс. Здесь все пугает меня…» Но промолчал. — Отлично, — не дожидаясь ответа, произнесла мама. — Помоги, Олив — отнеси тарелки в посудомойку. Я мигом поднялся и ловко собрал со стола посуду. На ферме я был тем, кто отвечал за ее чистоту. Иногда возиться с тарелками и чашками приходилось в холодной воде: генератор вечно ломался, а Джон чинил его еще дольше. — Посудомойку… — озадаченно произнес я, взглядом окинув кухню. Здесь было столько всего нового, что разбегались глаза. Я обернулся в сторону родителей, которые выходили из-за стола. — А как она выглядит? — Ты не знаешь, как выглядит посудомойка? — усмехнулся отец. — Мы мыли руками, — бесстрастно пожал плечами я. Тут же папа как-то странно взглянул на свою жену, а затем на меня. — А телевизор, — спросил он, — у вас был? Я покачал головой. — А интернет? — Тоже нет… Мама раздраженно вздохнула и, настигнув меня, выхватила тарелки из рук. Затем она открыла металлический ящик в кухонном гарнитуре и умастила их туда. — Это - посудомоечная машина, — пояснила она прежде, чем папа что-то успел добавить. — Грязные тарелки должны быть тут. — Да, — закивал я, чуть отшатнувшись. Мне не понравилось раздражение, с которым она это сделала. — Иди к себе, Элиас, — махнул в мою сторону рукой папа. — Не расстраивайся из-за пустяков… Уголок его рта дернулся, а глаза наполнились какой-то жалостью. Я плохо понимал, что происходит, поэтому не нашел в себе сил остаться. — Хорошо, - кивнул я, медленно двинувшись в сторону лестницы. — Я пойду… Оба родителя согласно кивнули, и я, не оглядываясь, взбежал по лестнице на второй этаж. Сердце колотилось, как бешеное.

***

Джон и Анна всегда ко мне хорошо относились, но я не считал их своими родителями. Это, конечно, не значит, что я не любил тетю с дядей. Даже наоборот. Они воспитали меня, практически создали из ничего, привили любовь к природе и простоте. Но я слишком часто думал об отце с матерью. Для меня они оставались какими-то небожителями, которые спускались с небес по праздникам. Особенно ликовал я на собственный день рождения — апрельское ароматное цветение всегда ассоциировалась у меня с их приездом. Поэтому сейчас я ощущал глубокую вину за то, что странно вел себя за ужином. Мне казалось, что здесь я единственный, кто не прав, поэтому все вышло так неловко и нелепо. И возможность исправиться — это личный разговор. Что, если я пообещаю полюбить школу, узнаю, как выглядит посудомойка, и больше ничего не уроню, то все сразу исправится? Я выскользнул из своей комнаты и босыми ногами бесслышно засеменил по половицам паркета. Они были скользкими и прохладными — на ферме пол был деревянный, покрытый лаком, а устилали его мягкие ковры. Комната моих родителей находилась через три от моей. Я уже был готов кротко постучать в дверь, как услышал обрывки разговора и замер. — Я не понимаю, — голос отца был обеспокоенным, но не поднимался до крика. — Как ты могла превратить нашего ребенка в Маугли? — Нашего, — с усмешкой ответила ему мама. — Именно, нашего. И ты не сделал ничего иначе. Я прерывисто вздохнул, сползая на пол. Ноги тряслись от волнения, и я никак не мог справиться с собственными чувствами. Они говорили обо мне. Нет. Ругались из-за меня. — Ты говорила, что твоя сестра сможет воспитать его лучше, чем мы… — И она была с ним все тринадцать лет круглые сутки. Они дали ему то, что ты бы точно не смог — свое время. Каждое слово, каждый звук в их споре причиняли мне невероятную боль. — И ничего кроме времени. Взгляни на него — он вообще ничего не знает о мире, в котором живет. Пошло к черту это натуральное воспитание, если у моего сына проблемы. — Я не буду тебе ничего доказывать. Я верю в Элиаса. Он справится. Взгляни на детей своих знакомых и коллег. Развращенные деньгами, похотью и вседозволенностью они лучше, чем наш сын? Если это твое мнение, то продолжать бессмысленно… — Твое тщеславие, — это слово он произнес так, будто оно было самым грязным ругательством, — не принесет ничего хорошего. Ты знаешь, что это за школа, и какие дети там учатся. Ты забрала у него все и теперь готова швырнуть прямо в пучину жестокой жизни. — Нет, — возразила мама, — я дала ему то, чего бы здесь он был лишен. Настоящего детства. — Детства без родителей… — Которых он бы и так не увидел. Винс, если ты не веришь в собственного сына… — Когда он не напишет этот тест из-за того, что ничего не знает о мире, ты поймешь, что твой эксперимент закончился неудачей. Это все, что я хочу тебе сказать! Шаги становились ближе к двери. Я резко отскочил и поспешно спрятался за плотной занавеской коридорного окна. В мой затылок подул прохладный ветер. Отчего-то стало так грустно, что самовольно слезы поползли по щекам. Я отчаянно не хотел становиться причиной для раздора, поэтому, едва отец отошел на достаточное расстояние, прошептал самому себе: «Я смогу. И это все увидят!»