Безымянная звезда

Утром я проснулся от нестерпимой головной боли. Казалось, будто бы я снова провел день в компании Максимуса, но накануне я общался только с Грейс Уоррен. Ее плач до сих пор стоял в ушах, и воспоминания об этом грузом давили на голову. Поэтому сначала мне показалось, что плохое самочувствие — это отпечаток волнительного дня накануне: я ощущал себя пылающим изнутри и совершенно ослабленным. Но вскоре понял, что причина кроется в другом. До меня наконец-то дошло, что я заболел: тело прочно сковала ломота, мешающая подняться с кровати. В Коулфорде такого никогда не случалось. Я мог разгуливать босиком по мокрой траве, лепить снеговиков часами и сидеть в засаде, наблюдая за птичьими гнездами в дождь. И, даже если чувствовал какое-то недомогание, травяные чаи тети Энн лечили все на свете. Но в городе я стал заметно слабее. — Олив… — тихо крикнул я, ощутив боль в горле. Я слышал, что экономка уже проснулась, и снова позвал ее. Но на мой зов никто не откликнулся. Тогда я с трудом поднялся с постели и приложил ладонь ко лбу. Горячо. Из носа текло, а дыхание перебивалось горловым хрипом. Все это было жутко непривычно ощущать. Наконец-то, дверь моей комнаты раскрылась и на пороге очутилась мама. Она щелкнула выключателем, и я едва узнал ее сквозь резь в глазах: волосы она собрала в прическу, заколов светлые пряди на затылке. Мама удивленно окинула меня взглядом, а затем ее брови взволнованно взлетели. — Элиас, — произнесла она, — что с тобой? Я стоял посреди комнаты, укутанный в одеяло: если я сбрасывал его, то начинало жутко знобить. Глаза слезились от включенного света, но я старался хотя бы устоять на ногах. — Думаю, что заболел, — сипло ответил я. — Боже… — произнесла она, ринувшись ко мне. Мама приложила холодную ладонь мне на лоб и испуганно воскликнула: — У тебя точно температура. — Температура… — спокойно повторил я, будто пытаясь осознать смысл сказанного, а затем пошатнулся. Меня огорчало, что это случилось со мной всего за четыре дня до Рождества. Мама заботливо развернула меня в сторону кровати и попросила прилечь обратно. Я послушался и рухнул на мягкую поверхность. Тут же привычное падение болью отозвалось в голове, и я начал кашлять. Все, что хотелось, — это спать. Меня не волновала школа. Меня не волновала Грейс. Я был даже рад, что не придется смотреть подруге в глаза после вчерашнего. Болезнь полностью поглотила меня, сомкнув челюсти, а я и рад быть съеденным ею. Мне совершенно не хотелось сопротивляться обстоятельствам, и вскоре я просто уснул.

***

Сквозь полудрему я услышал голоса. Мамин — взволнованный, и Олив: она была еще взволнованнее. И еще мужской. Спокойный, немного сиплый. Затем даже с забитым носом я учуял незнакомый запах: сигаретный смог перемешался с едким одеколоном, и все это дополнял стойкий лекарственный дух. Мужчина наклонился надо мной, пару секунд внимательно глядел в мои влажные от болезни глаза, затем пощупал шею и посветил фонариком в самое горло. «Это врач», — наконец-то сообразил я. После всех манипуляций он записал что-то в небольшую книжечку и обратился к моей маме с неуместной улыбочкой. — Не беспокойтесь, ваш сын будет жить. Правда, первые пару дней жизнь его будет не очень. Мама, кажется, не оценила шутки. Уголок ее рта дернулся, а врач продолжил: — У Элиаса ангина. Не гнойная, с этим все в порядке. Но это инфекция. Поэтому я рекомендую вашей семье меньше контактировать с больным, если на Рождество не хотите слечь с этой дрянью все вместе. Он обратил свой взгляд на меня, ожидая какой-то реакции. Я возвел взгляд к потолку, словно не было ничего интересней его побелённых сводов. Тогда врач вернулся к обсуждению хода моего лечения и начал что-то размашисто писать на листочке. Но меня ничего не интересовало. Через четыре дня было Рождество, а я не был уверен, что смогу поправиться к этому моменту. Первые пару дней я чувствовал себя просто отвратительно. Температура сбивалась только едкими лекарствами, а от озноба было невозможно отвязаться. Кроме того, я практически не мог говорить из-за рези в горле. Все это время я лежал в кровати где-то между сном и реальностью, но на третий день внезапно стало легче. Я смог поесть что-то кроме вязкого молочного супа и даже принялся за чтение, не боясь потерять смысл прочитанного. В дни болезни впервые за последние несколько месяцев я начал ощущать одиночество. Оно было похоже на то, которое я испытывал первые пару недель после приезда в Ноттингем, но сейчас оно даже казалось острее. Возможно, потому что мой телефон молчал так долго. Нет, Грейс часто писала мне, рассказывала о планах на Рождество и грядущей поездке во Францию, но моя душа требовала совсем другого. Мне был нужен Рендалл, но, едва я вспоминал то, как мы расстались в последний раз, и его игнорирование моего сообщения, брала обида. Одновременно я нуждался в нем и злился так, что хотел его растерзать. Никто и никогда не вызывал во мне таких чувств. Никогда я не крутился в кровати перед сном, прогоняя мысли прочь. Никогда там, в Коулфорде. Но почти всегда здесь, в Ноттингеме. В конце третьего дня моей болезни я лежал на кровати, пялясь в планшет. Олив посоветовала посмотреть рождественские фильмы для поднятия настроения, но это бы точно вогнало меня в тоску еще больше. За три дня, которые я изолированно провел в своей комнате, я окончательно понял, что совершенно разучился быть один. Выходить из комнаты мне не разрешалось. Только иногда Олив или мама, одетые в тканевые маски, как у врачей, заходили, чтобы принести поесть и накормить лекарствами. Из-за сбоя в режиме дня теперь мне было трудно заставить себя отправиться в кровать. Поэтому после получночи с легким напряжением я наблюдал за персонажами фильма, которые уже час пытались безуспешно спастись от страшного проклятия. Это было куда интереснее, чем рождественские фильмы, смотреть которые у меня не было никакого желания и настроения. В хоррорах все было совершенно по-другому: будучи очень впечатлительным, я вздрагивал, даже когда сам шмыгал заложенным носом. Фильм близился к развязке в тот момент, когда я услышал, как что-то ударилось о стекло. Я вздрогнул и медленно повернулся в сторону окна: сквозняк колыхал шторы, а за их матовой поверхностью была темнота. Вновь удар. Только сильнее. Я поставил фильм на паузу и медленно отложил планшет в сторону. Там точно что-то было: не ветер, не кошки, не что-либо другое. На цыпочках, не включив свет, я подкрался к окну и встал спиной к стене. По очередному звонкому удару я догадался, что это был мелкий щебень, разбросанный около бордюров перед нашим домом. «Кто-то… кидает их в окно, — осознал я, — он зовет меня». Без раздумий рывком я откинул шторы, поднял ставни окна и вгляделся в темноту зимней улицы. В лицо бросился декабрьский мороз, но внезапно в глазах потемнело, и я ощутил резкую боль промеж глаз. Чуть пошатнувшись, я потер место ушиба и опустил взгляд: к ногам упал кусочек щебенки размером чуть меньше ногтя. Он откатился, но я не следил за траекторией: мои глаза буквально вцепились в Рендалла Смарта, который стоял за спящими кустами живой изгороди. В руках парень перебирал мелкие камни в полной готовности зарядить еще одним прямо в стекло. Я тут же замахал руками, подав знак, чтобы тот больше не кидался. После победной полуулыбки Рена мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть головой и согласиться, чтобы тот забрался прямо сюда. Наверное, я пошел совершенно не в маму. Она всегда была горделивой и серьезной. Любое дело в ее руках имело успех, а люди не могли ей не восхищаться. Думаю, если бы она увидела, как я рад человеку, сделавшему мне больно, ей стало бы за меня неловко. Но я не мог ничего сделать: мое чувство не подчинялась разуму. Оно сжимало нутро, испепеляло грудь, и казалось, чем ближе Смарт, тем легче мне становилось дышать. Будто бы я вернулся в лоно природы после ядовитого города. — Прости, что зарядил тебе камнем по лбу, — произнес полушепотом парень, закрыв окно. Затем его тон стал более серьезным. — Вообще, я хотел извиниться за многое. Я шмыгнул носом, разглядывая Рендалла сквозь полутьму. Забыть, как красивы черты его лица, а затем снова вспомнить было настоящим удовольствием. Однако он заметно осунулся, а синяки под его глазами стали еще темнее. — Д-да… — неуверенно произнес я, чуть отступив. Внезапное появление застало меня врасплох. — Элиас, — гость протянул ко мне руку, но я вновь отступил, — я не хочу, чтобы все закончилось вот так. Я нервно вздохнул. Во мне все еще вскипала обида за долгое молчание. И хотя я чувствовал раскаяние, нечто во мне заставляло делать шаг назад. Между нами была какая-то недосказанность, и порой казалось, будто мы оба не знаем, что вообще происходит. — Я тоже не хочу. Но, знаешь, я слышал, что проблемы любят, когда их обсуждают. И если мы хотим и дальше общаться, то нужно это учесть. Я очень высоко оценил осмысленность своего высказывания. Так говорила мне тетя Энн, а ее словам я всегда доверял. И я будто нашел понимание в глазах Рендалла. Он кивнул в ответ: — Это точно. Затем парень в очередной раз замялся. Мы просто стояли и смотрели друг на друга, не зная с чего начать этот серьезный разговор. Уверен, каждому хотелось многое сказать, но слова застревали костью в горле. Однако Рендалл вскоре не выдержал. — Моя жизнь — полное дерьмо, — свою реплику он сопроводил глубоким болезненным вздохом и грузно приземлился на мою кровать. — Отец больной на всю голову, его жена готова терпеть его заскоки, а мать просто исчезла из моей жизни. Меня ненавидят и презирают. И… Тут же он запнулся, опустив взгляд к полу в подобии испуга. Я взглянул на его руки и заметил, что они нервно трясутся. Рендалл был прекрасен, но сомнения и противоречия просто раздирали его в клочья, и видеть это было невыносимо. Я вкрадчиво потянулся и сжал его ладони в своих, почувствовав, какие они горячие от возбуждения. Было неловко, но в тот момент я знал, что должен был поступить именно так. Мы встретились глазами, и, кажется, оба поняли, что происходит. — И еще я влюбился в тебя, Элиас… Мне никогда никто не говорил подобного. И эти слова из его уст должны были принадлежать не мне. Может быть, Грейс, может быть, любой достойной девушке. Но они были моими. И весь Рендалл был моим. В Коулфорде я был счастлив и беспечен, но здесь, в Ноттингеме, я словно родился вновь, в другом мире и для другой жизни. Для других чувств, которые лились во мне через край. Я доподлинно знал, о чем идет речь. — Ты… — я будто оттаял и мгновенно простил все, что причинило мне так много боли. Он сказал то, чего я долго не мог понять, и наконец это чувство обрело форму, стало живым и настоящим. Я отпустил увлажнившиеся ладони из своих рук, и они перекачивали к щекам юноши. Я никогда не испытывал и крупицы того удовольствия, прикасаясь к другим людям, как когда прикасался к нему. Рендалл прикасался ко мне также, и теперь я знал, что нужно делать, — ты значишь для меня абсолютно все. Больше, чем мир вокруг. И если это называется влюбленностью, то наши с тобой чувства похожи. Кажется, моя улыбка и слова его удивили. Около трех секунд мы просто молча смотрели друг на друга. Я забыл о дурном самочувствии, грядущем рождестве, Грейс Уоррен, родителях, Коулфорде и остальном. — Я на твоей стороне, — продолжил я, опустившись на кровать рядом с парнем, — и всегда буду. Но вместо ответа я обрел крепкое объятие и поцелуй, бережно коснувшийся виска. Мои руки обвили плечи Рендалла, и мы просто молча сидели, чувствуя друг друга так, как нам это было необходимо. Я не знал, как сложатся наши судьбы, не знал, во что выльются эти чувства, не знал, кто мы друг другу. Я лишь помнил, что завтра Рождество, и то, что я влюблен в Рендалла. — Тогда… Под фонарем… Я просто решил, что ты подумаешь всякое и уйдешь. Я не хотел забывать. Никогда. И вспоминал об этом каждый день, много-много раз. — Все нормально, — отозвался я, взяв себя в руки. — Я тоже немного испугался. И даже не понял. Меня никто еще не целовал. Ну вот так… как тогда. Я поймал взгляд серых глаз, в полумраке казавшихся темными. А затем не успел сделать и вдоха, как ощутил прикосновение губ к своим губам. Ярче, чем тогда. Потому что мы оба знали, что этого хотим. Ладонь юноши проникла в мои волосы, сделав и без того беспорядочную копну взъерошенной. И мы целовались. А потом опять целовались. И сквозь поцелуи я ощущал улыбку, которой радовался больше прилетевших птиц, первой траве и теплому ветру по весне. Внезапно во мне взыграло волнение. — Рендалл, — прошептал я. Парень кивнул, показав, что весь во внимании. Тем временем я поднялся к кровати и сделал несколько шагов в сторону окна. Я чувствовал, что смущался. — Я разговаривал с Грейс. Наверняка ты знаешь… — К чему ты клонишь? — перебил тот. — И с ней у меня ничего нет. И не будет. — Это понятно, — отозвался я, потирая ладони. — Но она сказала, что тебе кто-то нравится. — Да, — спокойно пожал плечами Рендалл, — это ты. Мое лицо практически пылало. — Грейс сказала, что в любви двух парней нет ничего плохого. Лицо Рендалла вновь приняло привычное скептическое выражение. Он явно не понимал, куда ведет этот разговор. Тогда я решил быть смелее. — В общем, — выпалил я на одном дыхании, едва не закашляв, — это значит, что мы теперь встречаемся? Юноша ничуть не удивился моему вопросу. Он закатил глаза, несколько секунд глядел в потолок, а потом ответил: — Тебе надо меньше общаться с девчонками и смотреть португальские сериалы. Это все их влияние. Мне все равно, как называется все, что происходит между нами. До тех пор пока есть это чувство. — Хорошо… — отозвался я. И, наверное, это прозвучало как-то разочарованно. Поэтому Рен тут же исправился: — Так что давай встречаться, Элиас Флеминг. Я улыбнулся своему новоиспеченному парню и протянул мизинец в знак обещания. Так делал Джон, когда мы делились самыми сокровенными секретами и произносили маленькие клятвы. Мы соединили пальцы, и эта по-детски наивная клятва скрепила наши слова и намерения. Это был лучший рождественский подарок, который я когда-либо получал в жизни.

***

— Когда небо будет ясным, я покажу тебе звезды. Такими ты их не видел никогда. Я повернул голову, вслушиваясь в голос Рендалла. В полной темноте мы лежали на узкой кровати в моей комнате, глядя в потолок и представляя, что над нами раскинулась целая вселенная. Хотя, действительно, это и было именно так. — А какие звезды нравятся тебе? — полушепотом, чтобы никто снизу не услышал, спросил я. На долю секунды парень задумался, а затем ответил: — Синие. — Почему синие? — Потому что синие звезды самые редкие и горячие. Они просто огромные, но проживают довольно короткую жизнь. Еще их легко можно увидеть с земли даже невооруженным глазом. Покажу тебе Ригель. Еще есть Наос, Альнитак, Регор… Я задумчиво отвел взгляд, а затем ответил: — У звезд красивые имена. — Да, — без раздумий согласился Рендалл. — Тогда весной мы с тобой пойдем смотреть птиц! — эта мысль меня буквально завела. — Знаешь, я дам тебе определитель. Мне купила его тетя Энн. Он… крутой. Рендалл тихо рассмеялся. Меня это даже немного оскорбило, потому что следить за птицами было действительно здорово. — Нет, ты ничего не подумай, — рука парня легла на мою макушку, и он потрепал меня по волосам. — Из твоих уст просто все эти слова звучат довольно странно. Как будто они не созданы для тебя. — А что тогда для меня? — возмутился я. — Ну там бродить по чащобам, гармонировать с природой — все в этом духе. Иногда мне кажется, будто ты даже на фоне города смотришься так… ну, будто ты не вписываешься. — Я жил не в диком лесу. Можно было встретить много туристов. Сам Толкиен вдохнов… Постой, — я нахмурился, с легким недовольством толкнув парня в плечо, — хочешь сказать, что я деревенщина? Собеседник приглушенно рассмеялся, носом уткнувшись мне в плечо. — Ладно, давай не будем это обсуждать, а хотя бы немного помолчим. Я почувствовал прикосновение его теплой ладони. Мои пальцы проскользнули сквозь его, и мы сжали руки в плотный замок. И я понял, что эту связь никому и ничему я не позволю разрушить. Никакие обстоятельства и трудности не отнимут у меня Рендалла. От этой теплой мысли я был готов замурчать словно кот и задремать в этом тепле, нагоняющем негу. Но внезапно заговорил: — Рендалл, — тихо прошептал я, наслаждаясь каждым звуком этого имени, — можно последний вопрос?.. Тот кивнул в ответ. — Ты Призрак Рождества?¹ — Нет, — произнес друг. — Что призраку рождества делать у человека, в котором совсем нет изъянов?