Безымянная звезда

Это Рождество стало первым, которое я отметил вместе с родителями. Нет, если быть точным первые три праздника моей жизни я тоже провел вместе с ними, но у меня не было воспоминаний — только слова тети Энн и вера в то, что это действительно было так. Зато накануне, спустя 13 лет мама, папа и я вместе сидели за одним столом, и этот славный момент не омрачал даже мой кашель. Мне удалось быстро встать на ноги, однако я все еще чувствовал себя слабо. Не прельщал даже запах индейки с соусом из крыжовника, над которыми с самого утра трудилась Олив, ну, а плам-пудинг я и так никогда не любил. Мама рассказывала, что ее дела идут относительно хорошо. После третьего бокала вина она значительно повеселела и даже съела голень индейки, хотя обычно предпочитала только белое мясо. Отец же был мягок и, как мне казалось, слегка неуклюж в общении со мной. Мы жили под одной крышей практически полгода, а он все еще вел себя так, будто я был ребенком, а не подростком. Все это было даже как-то фантасмагорично и я бы решил, что это сон, если бы не обжег небо глинтвейном. К моменту поджигания пудинга наши рождественские посиделки стали казаться утомительными. В Коулфорде мы обычно не засиживались допоздна, а, поздравив друг друга с наступившим в полночь праздником, счастливые шли спать. Мама же все говорила и говорила о том, как халтурят «продажники» и неизбежна инфляция, а отец кивал ей, подливал вина и будто бы виновато мне улыбался. Я улыбался ему в ответ и уже через силу всовывал в себя еду. Быть честным, внутри я весь сгорал от ожидания оказаться в своей комнате и наконец-то поздравить Рендалла с наступившим Рождеством. Правда, в бога Рен не верил и буквально вчера ворчал про «иудейские сказки», но мне казалось, что праздник должен быть коснуться его настроения: сложно удержаться, когда все вокруг сияет, благоухает и поет тебе о Рождестве. — Ма-ам, — вкрадчиво произнес я, пытаясь отвлечь ее от долгого монолога. На секунду она замолкла, будто удивившись, а затем перевела взгляд на меня. — Что, Элиас? Я мягко улыбнулся, пытаясь расположить ее к себе. — Я не успел купить подарки для некоторых ребят из школы. Не хочешь съездить на ярмарку завтра днем? Она также медленно перевела взгляд на отца. — Винс, не хочешь составить компанию сыну? — А что, — взбодрился тот. — Неплохая идея. Съездим все вместе. Я давно не бывал на ярмарках… — Я не смогу, — мама испепелила все предвосхищения одной лишь фразой. — Я договорилась о встрече с Кейт Холлоу, они с мужем улетают в Штаты послезавтра. На Таймс Сквер встречать новый год им нравится больше, чем в Стратфорде. Пришлось даже ради этой встречи выдернуть Дастина с выходного. Поезжайте вдвоем. Несколько секунд я молча наблюдал за тем, как алые огни гирлянды на нашей искусственной елке сменяются зелеными, затем желтеют и плавно перетекают из зеленого в синий. Ответу мамы я совершенно не удивился. Обычно она была занята сильнее, чем Тереза Мэй¹. По приезде это расстраивало меня, но я научился довольствоваться компанией других людей. Кроме того, я и не привык быть близок к ней, как бы мне того не хотелось. — По рукам, — я обратился к отцу, с которым и того меньше проводил времени. — Я никогда не был на ярмарке в таком большом городе. Отец мягко рассмеялся. — Наверное, от Лондона ты бы совсем дар речи потерял. Мама тоже согласно кивнула и рассмеялась. Меня это даже немного задело, но я быстро переключился на апельсиновый десерт под музыку Эдди Калверта, который нравился отцу. Грядущим днем я планировал купить лучший подарок для Рендалла Смарта и заставить его по-настоящему счастливо улыбнуться.

***

— Ну что, Элиас, запрыгивай! Краем глаза я заметил, как отец махнул рукой в сторону своего автомобиля. Да, машина Джона, которую мы толкали не реже чем раз в три месяца, не шла ни в какой сравнение с транспортом моего отца. Всегда чистый, черный высокий и компактный джип казался мне довольно красивым. Я любовался на него еще несколько секунд, пока застегивал молнию на куртке, а затем, ступая по припорошенному влажным снегом гравию, встал рядом с родителем. Отец улыбнулся мне, будто пытался поддержать, и продолжил чистить стекло от налипшего за ночь льда. — Ты выспался? — спросил я, заметив, как тот коротко зевнул. — Нет. В воздухе повисла пауза, однако отец быстро продолжил. — Если честно, не знаю, когда со мной было это в последний раз. — Ярмарка? — Нет, нормальный сон. Но и ярмарка тоже. Это ты хорошо подметил. Я неуклюже забрался на переднее сидение и тут же пристегнулся, как всегда учили меня дядя с тетей. Отец молча завел машину, и мы поехали по блестящему черному шоссе в сторону ярмарки. Она находилась рядом с городским парком и доживала последние дни в ожидании, когда ноттингемцы наконец раскупят все остатки праздничных товаров к Новому году. — Как тебе в Ноттингеме Элиас, уже привык ко всему? — задал вопрос отец, осторожно сворачивая направо. — Ко всему нет, — отозвался я, глядя в окно. Мне нравилось наблюдать, как прояснятся мимо дома и люди. — Но ко многому. — А к чему нет? Может, я смогу тебе помочь? Я оторвал взгляд от стекла и повернулся в сторону собеседника, который все еще скрывал неловкость за мягкой улыбкой. — Не знаю, чем тут можно помочь. Мне просто нравится один человек… Кажется, отца такое откровение удивило, но он максимально постарался этого не показать. С мамой они впрямь были очень непохожи — мой отец был куда простодушнее и искреннее. Наверное, эта его часть досталась и мне. Рендалл порой назвал меня простофилей, но это меня совсем не обижало. — Нравится, ну, в смысле как любовь? — осторожно уточнил отец. Я в задумчивости поднял взгляд, будто пытался отыскать ответ на кожаном потолке салона. — Наверное. Я еще не понимаю. Когда вы с мамой начали встречаться, это была любовь? — Разумеется, Элиас! — А сейчас? Отец закашлял. — Что сейчас? — Сейчас у вас тоже любовь? — Конечно. Он даже нахмурил брови, будто бы я спросил несусветную глупость, которая его возмутила. Я верил, что моих родителей связывают глубокие чувства, но порой мне казалось, что в нашем доме витает какой-то дух недосказанности. Они подолгу не виделись, а когда наконец-то встречались в конце рабочего дня, могли вдрызг разругаться. Затем у них вновь наступало перемирие, и они пили вино, сидя на лоджии и созерцая изменчивую британскую погоду. А потом все могло начаться сначала. Какое-то время я воспринимал такое поведение близко к сердцу и в чем-то даже винил себя, однако с каждым месяцем я становился все более отстраненным от этих проблем. В конце концов, впервые за долгие шестнадцать лет у меня появились и свои собственные. Но семья оставалась важной частью моей жизни, поэтому мне хотелось знать что происходит. — И что же, — отец постарался увести тему в иное русло, — ты этой девчонке тоже нравишься? — Девчонке? — удивился я, переведя взгляд на отца. — Ну, да, — невозмутимо кивнул тот, — она из твоего класса или откуда? Я замялся, а потом почувствовал жжение на щеках. Из зеркала дальнего вида на меня смотрело мое покрасневшее отражение. — Эй! — заметив это, усмехнулся отец. Он потрепал меня по волосам и продолжил, — В этом нет ничего постыдного. Мне ты можешь сказать. — Не из моего класса, — пробормотал я, еще сильнее зардевшись. Оказывается, говорить о таких вещах было неловко. С тетей Энн и Джоном мы никогда подобное не обсуждали. Мы, например, спорили о птицах в саду, или рассуждали о качестве проросших семян. Вечерами болтали об истории, биологии и этнографии у камина. А иногда Джон рассуждал на тему политики, особенно после пары глотков того самого «Лучшего шотландского». Но о любви мы никогда не говорили. — Ты такой юный, Элиас. — вздохнул отец. — Даже немного завидую тебе. Живи, люби и учись, пока есть на это время. Потом может стать поздно. Я иногда жалею, что не сделал некоторые безумные поступки… — Безумные поступки… — произнес я, однако мысль моя потерялась — после очередного поворота я заметил, что мы практически приехали. Оставалось только найти пустое паковочное место. На самом деле, задача с поиском парковки была не самой легкой. Этому находилось вполне логичное объяснение — площадь Олд Маркет Сквер всегда считалась крупнейшей городской площадью Великобритании и ежегодная рождественская ярмарка привлекала не только жителей со всей страны, но и иностранных туристов. К пяти часам начинало смеркаться, поэтому, на исторических зданиях, окружавших площадь по всему периметру, на торговых лавках и даже строгом необарочном Доме Советов зажигались сотни разноцветных огней. Спустя несколько минут мы наконец-то нашли место для автомобиля, которое только по счастливой случайности уступила нам пожилая немецкая пара. Предвкушая праздник, я выбрался наружу, но едва нога ступила на асфальт, радость сменилась тревогой: огромное, нет, просто немыслимое скопление людей, которые что-то выкрикивали, переговаривались на разных языках, смеялись, кричали и восторженно восклицали, находилось вокруг меня. Жадно я глотнул воздуха и в ужасе понял, ноги отказываются идти. Это было нечто, что я ощущал в первый день учебы. Оно растворяло меня в каком-то спонтанном страхе, хотя я совершенно не понимал чего боюсь. Внезапно на мое плечо легла уверенная рука отца. Дыхание начало выравниваться, а сердце замедлило свой ход. В тот миг, я, чувствовавший себя предельно маленьким и незначащим, захотел его обнять. — Мда, — вздохнул отец, закуривая сигарету, — я то думал, что после рождества народу будет поменьше… Ты тяжело дышишь, Элиас, все нормально? — Ага, — кивнул я, тактично отойдя в сторону от дыма: тетя Энн говорила, что пассивное курение еще вреднее активного. — Просто в машине было жарко. Мой взгляд скользнул к насыщенному серо-синему небу, но внезапно зацепился за огни, украшавшие колесо обозрения. Я никогда не видел аттракционов вживую, и был очень впечатлен. Отец заметил это и, потушив сигарету о край высокого мусорного бака, предложил: — Хочешь прокатиться? — Хочу! — не раздумывая отозвался я и улыбнулся. Наверное, отцу я опять показался странным, но его ответная улыбка была уже не такой сочувственной как раньше. — Хорошо, давай тогда пройдемся и посмотрим, что тут есть, а после глянем как выглядит Ноттингем с такой высоты. Мне даже самому стало любопытно… На ярмарке продавали все. Ну, так мне казалось. Наверное, я даже не был так удивлен, когда побывал в двухэтажном «Тэско». Вокруг все сияло, блистало и сверкало, а продавцы-зазывалы предлагали купить все, начиная от теплых носков и заканчивая сырными шариками, которые варились в прогорклом масле, чей запах обжигал нос. Я осторожно протискивался сквозь узкие ряды, взглядом хватаясь то за глиняные колокольчики, то за «дымящихся» человечков², то вовсе за жареный миндаль. При этом я всегда старался не терять отца из поля зрения. Без него я чувствовал себя неуютно. Он тем временем успел купить целый штоллен и засматривался на светильники в виде домиков, видимо, желая порадовать маму. Дойдя почти до конца рыночных рядов, я заметил постройку со стеклянной крышей. Она стояла немного поодаль, ближе к тротуару и напомнила теплицу. Бесконечно извиняясь, я сумел пробраться в ее сторону и убедиться, что мое зрение меня не обмануло. Это был маленький цветочный магазин, больше походивший на оранжерею. Тут было меньше народа, а внутри, почти что совсем никого, по крайней мере, так казалось за запотевшими окнами. Я махнул рукой отцу, чтобы тот знал, куда я направился, и оставил его наедине со светильниками. Дверь податливо отворилась и я буквально ввалился в теплое помещение, пронизанное влажным воздухом. Меня буквально окружили зеленые пестрые растения, и в тот момент я почувствовал себя в своей стезе. — Добрый вечер, — я услышал голос немолодой женщины. А обернувшись увидел ее саму — худая и морщинистая, она сидела возле подрастающего дерева оливы, которое томилось в горшке в ожидании своего покупателя. Женщина сложила вязание, которым все это время занималась, на коленях и снова обратилась ко мне. — Погреться зашел? — Н-нет, — ответил я, эмоционально замахав руками. — На улице не холодно. — У нас вот цветы, — как-то недоверчиво она показала мне на ряды расписных горшков, украшавших эту маленькую оранжерею. — Я… понял, — моих губ коснулась дружелюбная улыбка. Женщина, кажется, все еще глядела на меня то ли с удивлением то ли с подозрением. — Мы с отцом приехали на ярмарку, — решил пояснить я. — Жаль, что только сейчас, но у него времени до этого не было. Тут довольно весело. Кстати, у вас прекрасные гардении. Пятнистые мне больше всего нравятся. Я опустился на корточки, чтобы достать до нижней полки и полюбоваться пестрыми глянцевыми листьями. — О! — мой взгляд упал на соседствующее растение. — Алоказия такая свежая и фактурная. У нас была похожая, но выглядела она куда печальнее. Думаю, ей не хватало влажности… Кажется, женщина немного потеплела и ее глаза наполнились любопытством. — Так, значит ты все-таки за цветами? — За цветами? — переспросил я, распрямляясь. — Н-нет. Наверное. Я пришел на ярмарку выбрать подарок для близкого человека. И не знаю, что взять. — Давно-давно, флориография была единственным способом показать, что чувствуешь. Цветы могут многое сказать твоему дорогому человеку. Полагаю, что дорогой человек любит цветы. Наконец-то улыбка женщины стала дружелюбной. Кажется, я ей понравился. — Он любит звезды. А цветы люблю я. Но… наверное, вы правы. Я ведь не могу взять и подарить ему звезду. Я медленно двинулся мимо рядов с цветами, разглядывая их. В основном полки украшали капризные растения, требующие знаний и тщательного ухода, да и выбор был не велик — наверное, многие люди дарят комнатные цветы на Рождество. — Что значит пурпурный цвет? — поинтересовался я, выглянув из-за листьев пальмы. — Это цвет торжества, превосходства. — А желтый? — Желтый красивый, но значит отказ и разлуку. — А синий? — Синий — верность. Еще раз я пробежался глазами по всем растениям и внезапно меня будто обухом по голове ударили — в углу, незаметно, но в тоже время вызывающе и ярко красовалась небольшая пуансетия³ в самом простом пластиковом горшке. Руки сами потянулись, и я удивился, как раньше не догадался, ведь это растение уже много лет являлось одним из символов Рождества. — Я возьму его, — я протянул горшок женщине. — Пожалуйста, упакуйте, чтобы я донес его до машины. — Неплохой выбор, — завила та, нехотя поднимаясь со своего кресла. — В наше время мальчишки больше увлекаются видеоиграми. А ты вон как по цветам. Кто-то научил? Я грустно улыбнулся, вспоминая запахи нашего прекрасного сада в Коулфорде. — Моя тетя. — Удивительно получилось, — заявила женщина. А затем продолжила. — Ты хотел подарить звезду, и ты ее даришь. Знаешь второе название пуансетии? — Нет. — Рождественская звезда. Так что иди, и порадуй своего близкого человека. Я воодушевленно заплатил 15 фунтов, бережно взял упакованный цветок и попрощался с новой знакомой. Казалось, что отца придется искать, однако я сразу же увидел его — поставив рядом с собой несколько пакетов, он пил кофе из пластикового стаканчика и что-то оживленно обсуждал по телефону. Завидев меня, он махнул в сторону машины, продолжая явно деловой разговор. Всю дорогу до автомобиля я разглядывал яркие прицветники и гадал, понравится ли Рендаллу такой подарок. «Точно, — подумалось мне, — я ведь не спросил, что означает красный цвет…»

***

В завершении вечера мы купили два билета на колесо обозрения и забрались в пластиковую кабину. С интересом я приник к стеклу, ожидая, когда нас будут поднимать. И вскоре действительно начали — на такой высоте я никогда не бывал. Отсюда открывалось поистине красивое зрелище на Ноттингем, и я чувствовал себя птицей, парящей и свободной. — Жаль, что тут нет мамы, — произнес я, заметив задумчивость отца. — Да, — согласился тот. У нее вечно дела. Если не по работе, то с какими-то людьми. Кейт Холлоу из Стратфорта. Элен Хилл из университета… Не знаю, когда это закончится. — Стой, — перебил его я, забыв о городских красотах. — Элен Хилл, с которой мама созванивается — училась в ее университете? — Да, — удивленно поднял бровь тот. — А что тебя смущает? Они были сокурсницами и хорошо дружили. — А она много с кем дружила? — Конечно, — усмехнулся отец и неловко почесал затылок. — Твоя мама всегда была популярна. — А других ее подруг ты знаешь? — Нет, — он вновь удивился. — Может, знал, но не запомнил. Их было так много. Почему бы тебе самому не поговорить об этом с ней? — Да не важно. Просто интересно стало. Я тут же перевел взгляд за глядь стекла, чтобы скрыть свое возбуждение. Элен Хилл была однокурсницей моей мамы. Мать Рендалла училась вместе с ними. И если это так, то узнать ее имя будет проще, чем у моей родительницы. Оставалось лишь узнать номер Элен Хилл. — Ну что? — произнес отец, — как тебе вечер? Я выпал из задумчивости и понял, что мы практически спустились вниз. Десять минут прошли так быстро, что я их не заметил. Взглядом благодарно я скользнул к лицу отца и честно ответил: — Это был один из лучших вечером за последнее время. Спасибо.