Patati-patata!

* * * Островок был ослепительно белым, и Дени казалось, что солнце прокалило его насквозь: каждую хрусткую песчинку, каждый коралловый обломок. Оно и сейчас палило беспощадно, играя яркими бликами в бесконечной океанской синеве, покрывая промокшие штаны и рубаху Дени белёсым соляным налётом. Ещё островок был крохотным, palsambleu, невообразимо крохотным, будто какой-то… обеденный стол. Да, вот именно, обеденный стол. Дени так отчётливо видел этот стол, будто сам сейчас сидел за ним, а не торчал маяком на вершине малюсенького кораллового островка. Широкий стол, покрытый чистой скатертью в красную клетку, какую обычно расстилала дома перед семейным обедом его мать. И на нём — блюдо с куропатками, хорошенько потушенными в красном вине вместе с овощами и зеленью, росшей у них на заднем дворе. Длинногорлый запотевший кувшин с яблочным сидром. Ломти кукурузного хлеба, пышного и свежего, аккуратно нарезанные и подсыхавшие в плетёной корзинке. И букетик ромашек, скромно белеющий в глиняной кружке. Мать любила цветы и всегда срезала к столу свежий букет. Mon Dieu, mon tabarnac, подумал Дени с тоской, да ему бы сейчас хватило воды из этой кружки и этого хлеба! Он выхватил бы ромашки и осушил злосчастную кружку одним глотком прежде чем целиком засунуть себе в рот хлебный ломоть, одуряюще пахнущий полем и печным дымом! Солнце выжигало влагу из его тела, как пламя выжигает её из свежего полена, брошенного в костёр. Дени поднялся на ноги, пошатнулся, помотал головой и медленно побрёл по белому хрусткому песку к воде, оставляя на нём неверные следы босых ног. Потом, распугивая крабов, он прошлёпал по мелководью, тоже прогретому солнцем до самого дна, и наконец зашел в воду по пояс. Прибой лениво покачивал его. Дени бухнулся в воду плашмя, позволяя океану снова промочить его до костей. Так было легче переносить жажду. Вынырнув, Дени обтёр ладонями лицо и с надеждой глянул вперёд, сощурив глаза. Синяя океанская гладь была пуста, как в первый день творенья. Только чайки с резкими криками пикировали к воде, иногда выхватывая оттуда сверкающих на солнце рыбёшек. Счастливые твари Божьи, morbleu! Дени глубоко вздохнул и ещё раз безнадёжно огляделся. Никого. Ни одного судна в пределах видимости, даже далёкой чёрной точкой в туманной дымке на горизонте. Лишь цепочка таких же белых островков — раз, два, три — посреди безграничной пучины. Дени не знал, благодарить ли ему Господа-Вседержителя за эту милость — за четыре крохотных острова, не нанесённых ни на одну карту или лоцию. К первому из них он и прибился, цепляясь за обломок мачты торгового брига «Наяда». На этом обломке Дени проболтался часть ночи и день после того, как сукины дети, чёртовы испанцы, tabarnac de calice, взяли «Наяду» на абордаж. Когда случилась эта заваруха, Дени дрался, как бешеный. Он не так давно завербовался на «Наяду» матросом и узнал, чего стоит в бою её экипаж, только когда испанский корвет чёрной хищной тенью вынырнул из тумана и навис над беззащитным пузатым «купцом». Сперва испанцы не пустили в ход свои пушки, боясь, очевидно, повредить груз. Они потребовлали, чтобы «Наяда» сдалась сама, издевательски прокричав это требование с борта и снабдив его парочкой похабных ругательств для пущей доходчивости. Но капитан «Наяды», пожилой тучный торговец по имени Фрэнсис Вэнс, упокой Господь его душу, добровольно сдаваться не захотел. Очевидно, он решил, что лучше погибнуть в бою, чем болтаться на нок-рее — всем было известно, как испанцы относятся к пленным англичанам. Больше того, он приказал своим людям поджечь груз «Наяды» — тюки с драгоценными шёлковыми тканями и менее ценными сатином и саржей. Матросы, привыкшие беспрекословно ему повиноваться, исправно выполнили приказ, и вскоре едкий чёрный дым застлал палубы обоих судов и скрыл остервенело полезших на абордаж испанцев. Торговцы не были опытными бойцами, но сперва дрались отчаянно, как люди, которым нечего терять. Но испанцы медленно теснили их на ют. Сквозь клубы дыма Дени, у которого в одной руке была зажата шпага сражённого им испанца, а в другой — собственный нож, увидел, как рухнул на палубу капитан Вэнс, сражённый мушкетным выстрелом. После этого экипаж «Наяды» дрогнул. Дени пятился к планширу, отбиваясь сразу от двух испанцев, пока матросы-англичане бросали на палубу свои ножи и пистолеты. Глянув на них, Дени невольно зазевался, и мальчишка-испанец, совсем сопляк, ловким выпадом выбил шпагу у него из рук, проткнув при этом его левое предплечье. Страшно выругавшись сразу на двух языках, Дени ударил стервеца в висок рукоятью ножа, и тот упал, дёрнув на себя шпагу и ещё пуще разворотив рану. Пнув в пах второго нападавшего, Дени вскочил на планшир, скрипя зубами от боли. На миг оглянулся — бриг горел. Испанская матросня привязывала к мачтам оставшихся в живых англичан и тащила наверх из трюма тлеющие тюки. Во всю глотку помянув морских чертей в прямой греховодной связи с испанским королём и королевой, Дени отолкнулся от планшира и ласточкой прыгнул за борт. Над головой у него свистели пули, раненая рука кровоточила, но он остался в живых, он уцелел и надеялся выжить и впредь. Плавал Дени как рыба. Он засунул нож в ножны на поясе, извернулся и стащил с ног тяжёлые сапоги, которые тут же пошли ко дну. Когда он вынырнул, кашляя и плюясь солёной водой, то увидел, что последние из испанских мерзавцев, волоча за собой награбленное, поспешно перебегают на свой корвет. Ещё несколько минут, томительно долгих, как адовы муки, и испанское судно отошло от горящей «Наяды». Онемев от ужаса, Дени различил на палубе брига белые рубашки приавязанных к мачтам англичан. — Mon Dieu! — выдохнул он, вмиг позабыв о собственной ране. Он не верил своим глазам. Эти разбойники собирались оставить беззащитных людей гореть заживо?! Но испанцы оказались немного милосерднее, чем думал о них Дени и охрипшие от мольб и проклятий англичане. Корвет просто принялся расстреливать «Наяду» из своих пушек. Дени казалось, что сквозь оглушительный гром выстрелов он слышит дьявольский хохот застывшего на мостике испанского капитана. Дени знал, что до смерти этого не забудет. Первый корабль, на котором он вышел в море, «Звезда Руана», тоже был потоплен испанцами, но в честном бою! А здесь… Он словно в аду очутился, где приспешники Сатаны издевались над мучениками. Но грешники в аду, возможно, заслужили такие муки, а парни с английского брига, насколько он успел их узнать, были славными ребятами, всего лишь любившими покутить и приволокнуться за хорошенькой юбкой, как и он сам. Обломок мачты «Наяды» упал совсем рядом с Дени, и он сумел ухватиться за него обеими руками — здоровой и раненой. А потом ещё и поднырнул под него, когда корвет испанцев приблизился, развернувшись и направившись прочь от тонувшего брига. Дени успел заметить надпись на его борту. Он и на родном-то французском читал с трудом, но здесь буквы были похожи на французские. «Эль Халькон». «Сокол». Вот как назывался этот дьявольский корвет. После того, как испанцы скрылись из виду, а несчастная «Наяда» пошла ко дну, Дени провёл в океане почти полные сутки. Ему снова сказочно повезло, причём дважды. Сперва обломок мачты, за который он цеплялся, подхватило какое-то странное течение, о котором он и не слыхивал в этих водах. А потом то же течение вынесло его прямиком к цепочке коралловых рифов или островков, которые тоже не значились ни на одной карте. Островки, безводные и безжизненные, лишённые хоть одного зелёного листочка или травинки, были пристанищем юрких крабов и горластых чаек. Дени истово надеялся, что хоть какое-то судно пройдёт неподалёку, и оттуда кто-нибудь заметит его. Вода. Вода, вода, вода — вот чего жаждало его тело, даже не пищи. Он находился посреди безграничного водного пространства, ласково блестевшего под горячими лучами солнца, но вся эта громада горько-солёной воды была непригодна для питья. Он мог разве что окунуться в неё, чтобы спастись от палящих солнечных лучей — вот как сейчас. И ещё Дени отчётливо понимал, что с его раненой рукой что-то не так. Кровотечение давно прекратилось, и он промывал рану морской водой, кривясь от боли, но рука всё равно сильно распухла от плеча до локтя, и пульсировала, как гнилой зуб. Он знал, что это такое — «антонов огонь», который добьёт его гораздо быстрее голода и жажды, так что ему, может, и не придётся глотать морскую воду или ловить под камнями шустрых крабов. Дени надеялся только на то, что милосердный Господь быстро лишит его сознания, и он переселится в райские кущи либо в адов котёл без лишних мучений. Солнце ещё дважды взошло и опустилось в океан, прежде чем Дени, сжигаемый не только яростными лучами, но и горячкой «антонова огня», увидел на горизонте то, что так отчаянно жаждал увидеть — чёрную точку, стремительно растущую по мере приближения. Корабль! Это был корабль! Кричать Дени уже не мог: горло у него ссохлось так, что, кажется, начинало скрипеть, едва он открывал рот. Он поднялся на дрожащие, как у новорождённого телёнка, ноги и неистово замахал здоровой рукой, отрешённо думая — если с корабля его не заметят, он, пожалуй, просто зайдёт поглубже в воду и отдастся на волю морского царя, повелителя тритонов и наяд. Но его заметили. Корабль — а это был фрегат — бросил якорь так близко, что Дени мог бы, наверное, различить название, написанное на борту, если бы у него так не рябило в глазах. Но он ясно видел знамя, реявшее на флагштоке этого фрегата — чёрное, будто ночь. Пираты! Сердце Дени колотилось часто и болезненно, пока он, едва удерживая равновесие, широко раскрытыми глазами наблюдал, как приближается к островку маленькая шлюпка. Он мгновенно узнал того, кто сидел на носу этой шлюпки, — его точёное лицо, гриву чёрных кудрей и пытливые синие глаза. Морис — вот кто это был, канонир «Стерегущего», пиратского фрегата, капитан которого, Говард Грэм не так давно предлагал Дени служить у него. Дени из последних сил удерживался на ногах, пока Морис не подбежал к нему, улыбаясь во весь рот, но с тревогой вглядываясь в лицо. И только когда тот крепко ухватил его за плечи, Дени передёрнулся от боли и наконец свалился ему на руки. Эти руки оказались неожиданно крепкими — вот о чём успел подумать Дени, прежде чем соскользнуть в блаженный омут глубокого беспамятства. Он очнулся от того, что в горло ему лилась вода. Пресная вода, сладкая, как райский нектар! Он, возможно, уже был в раю… но прогремевший у него над ухом низкий глубокий голос явно не принадлежал святому апостолу Петру. — Чёрт, парень, да ты совсем измордовался, — произнёс этот голос. Да и раздавшееся тут же звяканье железа не было звяканьем ключей на поясе апостола. Громыхала якорная цепь, и эти волшебные звуки Дени узнал бы где угодно! Корабль поднимал якорь. — Давай-ка, парень, открывай глаза, хватит киснуть, не девка! — приказал повелительный голос — не святого Петра, но Говарда Грэма, капитана пиратского фрегата «Стерегущий». Говарда Грэма, который недавно спросил, боится ли Дени смертного греха. Теперь он присел возле него на корточки. Дени послушно приоткрыл глаза — чтобы обнаружить, что полулежит на палубе «Стерегущего», а синеглазый канонир придерживает его за плечи, прислонив к себе спиной. И что тёмные ястребиные глаза капитана Грэма внимательно всматриваются в его лицо. — Давно ты торчал на том богомерзком обломке коралла и как туда попал? — отрывисто осведомился Грэм, отнимая от губ Дени флягу с живительной водой. Но Дени только и сумел, что вытаращиться на него, раскрывая и закрывая рот, словно рыба. Тогда Грэм так же спокойно, как спрашивал, выплеснул остатки воды ему в лицо. — Прочухался? Говори, — скомандовал он. — Mon hostie de sandessein, putain de tabarnac! — хрипло пробормотал Дени, торопливо слизнув с губ прохладные капли, и наконец кое-как объяснил: — Должно быть, я пробыл там почти три дня, капитан. Сучьи дети, испанцы, на своём «Эль Хальконе» пустили на дно мою «Наяду». Убили капитана и разнесли бриг в щепки… а остальных… — он сглотнул, вспомнив, как всё было, — остальных парней с «Наяды» привязали перед этим к мачтам. Поганые ублюдки! Грэм и Морис переглянулись над его головой. — Это же испанцы, чего ещё ждать от них, — бесстрастно констатировал Грэм. — Нанялся бы ты ко мне, как было предложено, ничего такого с тобой бы не случилось. Сам-то как спасся? — Прыгнул за борт, — с запинкой ответил Дени. — Но перед этим… — он снова почувствовал дёргающую боль в плече, — один из этих сукиных сынов ударил меня шпагой, чтоб ему пусто было, palsambleu! Он невольно потянулся рукой к левому плечу, сморщился от боли и устало закончил, глядя в испытующие глаза Грэма: — Когда «Эль Халькон» расстрелял «Наяду», возле меня упал обломок мачты, я зацепился за него и выплыл. Испанцы меня не заметили… но я-то запомнил даже чёртову гологрудую ростру на носу их дьявольского корабля! — Ну, зная тебя, я не удивлён, что ты её запомнил, — невозмутимо отозвался Грэм. Глаза его, однако, стали тревожными, когда он повернулся к Морису, чья тёплая ладонь лежала на поясе Дени. — Отведи-ка его в мою каюту. Дойдёшь сам? — он снова взглянул на Дени. — Или тебя отнести? — Вот ещё! Patati-patata! — как мог беспечно проговорил тот, повинуясь поднявшей его с палубы твёрдой руке Мориса, а Грэм только хмыкнул и шагнул прочь. Капитанская каюта «Стерегущего» не сверкала роскошью. И даже такой уж просторной не была. В углу круглился большой глобус, а на старом бюро лежали свёрнутые в трубку карты. Широкая койка была аккуратно застелена. И ещё тут пахло странно и терпко — травами или какими-то снадобьями. Так пахло в доме врачевавшей всех в родной деревне Дени знахарки Армель. И в спальне настоятельницы монастыря, куда Дени довелось однажды попасть, пахло так же. Морис усадил его на крепкий дубовый стул возле круглого стола и бесцеремонно потянул с его плеч рубаху, от которой и так остались одни лохмотья. Его проворные пальцы сняли с пояса Дени ножны с торчавшим оттуда ножом — Дени и возразить не успел. А потом, спохватившись, канонир высунулся наружу и крикнул кому-то: — Эй, Иаков, принеси с камбуза какой-нибудь еды! — Я и дольше, бывало, постился, — с трудом вымолвил Дени, опираясь здоровым локтем на край стола. Голова у него шла кругом, в висках стучало, и даже есть уже не так сильно хотелось. Но когда на столе очутилась миска, от которой подымался сытный мясной дух, у него затряслись руки от голода. Он едва удержал в пальцах ложку и опустошил миску за считанные мгновения. Он поднял отяжелевшую голову как раз, чтобы взглянуть на вошедшего в каюту Грэма. Всё покачивалось перед ним… или это покачивался снявшийся с якоря и набиравший ход «Стерегущий»? Дени не мог сообразить толком. Большая рука Грэма небрежно легла ему на лоб, а потом крепко стиснула запястье. — Сядь на койку, — приказал капитан, подтолкнув его туда. — Надо глянуть, что там у тебя с твоей царапиной. Сдаётся мне, нарывает она, придётся вскрывать. Морис тут же бухнулся на оставленный Дени стул, а Грэм отошёл к узкому шкафчику из такого же тёмного дуба, что и остальная мебель. Вернувшись, он аккуратно разостлал на столе чистую тряпицу, на которую со звоном легли инструменты самого зловещего вида. Дени сглотнул. В горле у него опять пересохло. — Капитан… а ты, что ли, доктором был? — выдавил он дрогнувшим голосом. Ужас, до чего он такие штуки не любил — один-в-один как в пыточную камеру попал. Грэм искоса посмотрел на него и чуть усмехнулся. Дени впервые заметил, что правую бровь его пересекает шрам, приподнимающий её, словно в постоянной насмешке. От этого суровое лицо капитана «Стерегущего» казалось не столь непроницаемым. — Когда-то был, — покосившись теперь на Мориса, лаконично пояснил он и сунул Дени под нос возникшую откуда-то, как по волшебству, початую бутыль с ромом в тростниковой оплётке. — Пей. Давай-давай, легче будет. Дени покорно, как дитя молоко, глотнул из горлышка — раз и другой. В голове ещё сильнее зашумело, каюта мягко поплыла вокруг него… пока цепкая рука Мориса не придержала его за здоровое плечо. Грэм удовлетворённо кивнул, обтирая пальцы корпией, смоченной в роме. — Вот так и держи его, — велел он Морису, принимаясь ощупывать раненое плечо невольно зашипевшего от боли Дени. — А ты, парень, расскажи-ка нам, кем ты сам был когда-то, откуда родом, сколько тебе лет… всю свою подноготную. Выкладывай, не стесняйся. Он снова скупо усмехнулся и взял со стола маленький блестящий ножичек. — Ладно, tres bien, — согласился Дени и тут же ошалело подпрыгнул, внезапно ощутив на своём голом животе тёплые пальцы Мориса. Он потрясённо повернул голову, уставившись в оказавшиеся совсем рядом синие, как океанская гладь, смеющиеся глаза канонира. — Не отвлекайся, — с прежней усмешкой посоветовал ему Грэм. — Рассказывай, Дени Вийон. Ты родом из Франции? Или из французской колонии? Острое лезвие пламенем опаляло едва поджившую плоть Дени, а пальцы Мориса, пробравшись к низу его живота, тоже, кажется, оставляли на коже огненные дорожки. Дени с шумом вобрал в себя воздух, зажмурился и зачастил: — Из французской Акадии. Из Новой Шотландии. Когда нас выселяли… когда грузили на корабли, я сбежал. Два года назад… мне тогда шестнадцать сравнялось. Morbleu! Не делай этого, парень! — взмолился он не своим голосом, снова распахивая глаза и вглядываясь сквозь пелену выступивших от боли слёз в лукавые глаза стервеца-канонира. Но вырваться он не мог, пока ножик в руке Грэма вычищал его рану, а свободная рука бесстыдника-Мориса крепко сжимала плечо. Грэм легонько дёрнул его за вихры: — Продолжай, — сказал он ровно — неизвестно кому, ему или Морису. Приняв это на свой счёт, Дени проворчал: — А чего тут… ещё рассказывать, tabarnac de calice… — каждое слово давалось ему с трудом. — Море я всегда любил… нанялся на «Звезду Руана» и ходил на ней, пока суки-испанцы её не… не потопили… потом на берегу выжидал, искал, к кому бы наняться… — он запнулся, снова вспомнив первую встречу с Грэмом и Морисом в трактире Рогана и греховодное предложение Грэма. Грэм наконец положил окровавленный ножик на стол и аккуратно смочил ромом свежую порцию корпии. — Как ты отказал нам, я помню, — хмыкнул он, снова склоняясь над Дени. — Но Господь вновь столкнул нас, Дени Вийон, чтобы мы спасли тебе жизнь. Теперь Дени смотрел прямо в глубокие глаза капитана «Стерегущего» и даже дышать не смел. Только головой мотнул — соглашаясь или протестуя, он и сам не знал. Грэм наконец отвёл свой пронзительный взгляд и быстро обтёр корпией края его раны, да ещё и плеснул на неё ромом прямо из бутылки. Дени заскрипел зубами и выругался длинно и беспомощно. Обморочная дурнота накрывала его, словно душным одеялом, но он ещё держался. Он просто не мог позволить себе лишиться сознания на руках этих двоих волков, в чьей полной власти он очутился. По воле Божией, как только что язвительно заметил Грэм. «…Рано или поздно — скорее рано, чем поздно — ты и твой красавчик расстелете его, как девку…» — прозвучали у него в голове так ошеломившие его недавно слова трактирщика Рогана. Чуть продышавшись, он взглянул сперва на одного, потом на другого, осознавая, сколько в его взоре смятения и мольбы. — Так ты с тех пор и скитаешься по морям, парень? — небрежно обронил Грэм, ловко и умело бинтуя его плечо. — Не возвращался к своей родне? Ведь всех акадийцев переселили куда-то в Луизиану. — Не к кому возвращаться, — тихо ответил Дени и прерывисто вздохнул. — Тот корабль, на котором везли мою мать и сестру… всех из моей деревни… попал тогда в бурю близ Флориды. Никто не спасся. Немного помолчав, Грэм кивнул и сухо заключил: — Ты везунчик. Бог тебя любит, Дени Вийон. Его ястребиное лицо снова оказалось рядом, когда он наклонился над сидящим на койке Дени с высоты своего немалого роста. Теперь Дени ясно различил, что шрам, рассекавший его бровь, начинается от виска, скрываясь под густыми, чёрными, с проседью, волосами. — Кто-то неплохо поцарапал тебя, капитан, — неловко выпалил Дени, сообразив, что пялится на Грэма как зачарованный, не в силах отвернуться. — Один дикий зверёныш, — лениво растягивая слова, согласился тот, бросив на Мориса острый весёлый взгляд. — Он не понимал своего счастья, дурак, — добавил он под протестующее фырканье канонира, — и непременно прирезал бы меня тогда… если б я не увернулся и не сумел его заломать, хотя мне всю рожу залило кровью. Он улыбнулся искренне и почти мечтательно. — Возможно, я исправлю это упущение, — вызывающе оскалился Морис. — Когда-нибудь, дождавшись, пока ты уснёшь. — Мечтай, мечтай, — Грэм сильнее изогнул бровь. Дени почувствовал, что между его голыми лопатками проступает испарина. Они оба так просто говорили об этаком! — А ты? — с усмешкой поинтересовался капитан, снова, как давеча, запуская пальцы ему в волосы, чтобы повернуть к себе его несчастную, срывавшуюся с плеч голову. — Ты будешь сопротивляться или покоришься неизбежному, Дени Вийон? И, не дожидаясь ответа, он впился своими властными жёсткими губами в губы ошеломлённого почти до беспамятства Дени. Palsambleu, Дени перепробовал на своём коротком веку столько женских губ, но мужские губы его никогда не целовали — сминая его рот с таким напором, с каким он сам, бывало, льнул к податливой трактирщице или пышнотелой купеческой дочке, в упоении гладя её упругие бёдра и раздвигая их своим коленом. Сейчас же между его колен неотступно пробивалась нахальная ладонь Мориса. — Mon… Dieu… — выдохнул наконец Дени, отчаянно вырвавшись из обеих пар рук, поймавших его, как птицу в силки. — Mon Dieu! — Капитан Грэм, — под смешок Мориса невозмутимо поправил тот, выпрямившись и раздвинув в хищном оскале твёрдые губы, только что безжалостно терзавшие Дени. — Так ты согласен? Дени беспомощно покачнулся на койке. Он чувствовал себя утлой лодчонкой, сорвавшейся с привязи и подхваченной жестоким ураганом, который уносит её в открытое море. — Оставь его, капитан, — вдруг распорядился Морис, поднимаясь со стула. — Он себя не помнит… надо дать ему хоть чуть-чуть оклематься. — Пожалуй, ты прав, — после долгой томительной паузы неохотно вымолвил Грэм, и Дени, обречённо жмурившийся, почувствовал себя смертником, спасшимся от виселицы. — Тогда идём, — решительно приказал капитан у него над головой. — Пускай этот птенец сегодня владеет моей каютой. Переночуем в твоей. Его жёсткие пальцы снова на миг зарылись в спутанные вихры Дени. Тот с неимоверным облегчением рухнул на постель, слыша, как удаляются прочь тяжёлые шаги, как скрипит, закрываясь, дверь. Казнь была отложена. Вот только надолго ли? Но у Дени сейчас не оставалось сил думать об этом. Он провалился в пучину не то сна, не то беспамятства, едва его измученная, гудевшая, как церковный колокол, голова коснулась подушки. * * * Очнувшись, он сперва не смог сообразить, где находится и что с ним произошло. Ныло плечо, и он машинально его коснулся, нащупав тугую повязку. Койка под ним привычно раскачивалась, но это не был матросский гамак на «Наяде»… и не трюм «Наяды». Это был… это была… — Mon tabarnac! — простонал Дени, рывком соскакивая с постели и не обращая внимания на вспыхнувшую в плече боль. «Стерегущий»! Говард Грэм! Он спал в его каюте! «Ты будешь сопротивляться или покоришься неизбежному, Дени Вийон?» Спустя несколько минут Дени уже стоял на палубе «Стерегущего» в непроглядной ночной мгле, благослови её Господь, — босой, в драных холщовых штанах, и лихорадочно озирался по сторонам. На поясе у него снова висел подобранный им в каюте нож, и он уже не чувствовал себя таким беспомощным. Фрегат уверенно шёл своим курсом, но уже не в открытом океане. Дени не мог ошибиться, всей кожей чувствуя дыхание близкой земли. Ему даже показалось, что он различает тёмную громаду гор на горизонте… видит слабо поблёскивающие в тумане огоньки. Смириться? Да нипочём, mon hostie de sandessein, putain de tabarnac! Он готов был добраться до берега вплавь, несмотря на рану в плече, но приметил принайтовленный к планширу «Стерегущего» лёгкий спасательный плотик из бальсы. Он принялся было торопливо и бесшумно разматывать удерживавшую плот верёвку, но остановился и прислушался. Из окошка с полуоткрытой верхней ставней неподалеку от него доносились приглушенные голоса. Знакомые голоса. Не удержавшись, подталкиваемый пылким любопытством, Дени на цыпочках прокрался поближе и напряжённо прислушался. — Ты таков же, как я, волчонок, ты привык получать своё, и ты считаешь своим то, чего захочешь… или кого, — вслед за этими словами раздался хриплый смешок Грэма. — А простак, что дрыхнет сейчас в моей каюте… он не таков. Он не волчонок, он телёнок, как и назвал его Роган. — Знаю, — лениво протянул Морис. — И ты хочешь его сожрать, как и я. «Подавишься, putain de tabarnac!» — мрачно подумал Дени, вспыхнув до корней волос и покрепче перехватив свой нож. — Ты не ревнуешь? — немного помедлив, с такой же ленцой небрежно осведомился Грэм. — А ты? — вопросом на вопрос отозвался канонир, и Грэм снова рассмеялся, но ответил только: — Волчонок! Поди сюда. — Хочешь ещё? — с деланным удивлением проронил Морис, хмыкнул и тут же охнул. — Ты! Полегче! Но возбуждение в его голосе всё равно пробивалось сквозь возмущение. Дени прирос к месту. Ему казалось, что палуба плавится под его босыми ногами, но он не мог и шагу сделать в сторону, снова услышав хриплый смешок, а потом — такой же тихий бесстыдный стон. — Mon Dieu, mon hostie de sandessein… — прошептал Дени одними губами и при новом стоне, донёсшемся из каюты, наконец выпал из охватившего его оцепенения и сорвался с места. В три прыжка преодолев расстояние до планшира, он отвязал бальсовый плотик и швырнул его за борт. Сунул под мышку короткое весло, торопливо перекрестился и ухнул вниз, войдя в тёмную тёплую воду почти без всплеска. * * * Поутру капитанская каюта «Стерегущего» оказалась пустой, а койка — аккуратно заправленной. Чёртов птенец, так опрометчиво оставленный здесь Грэмом, упорхнул. Стремительно обернувшись к застывшему позади него Морису, Грэм гневно процедил: — Кто нёс вахту после первой склянки? Линьков захотели, щенки слепые! Побледневший Морис торопливо поймал его за локоть. Синие глаза канонира потемнели. — Капитан… помнишь, трактирщик сказал… сказал… — он запнулся. Грэм помнил, ещё как. «Не думаю, что тебе понравилось бы, если бы парень после эдакого сиганул через борт твоей посудины, Говард…» Чертыхнувшись, Грэм мгновенно оказался на палубе, окидывая всё вокруг цепким хозяйским взглядом. Бальсовый плотик, всегда принайтовленный к планширу напротив их кают, теперь отсутствовал, и у капитана отлегло от сердца. — Всё-таки вахтенный отведает у меня линьков, — свирепо буркнул он, — если не вспомнит, слышал ли он какой-нибудь подозрительный шум на борту или за бортом… и когда. Эй, Маркус! Маркус Робинсон, боцман «Стерегущего», наконец приволок под грозный взор капитана бледного, как полотно, заикающегося матроса, отсыпавшегося после ночной вахты. Кое-как тот припомнил, что между первой и второй склянкой, как раз в виду острова Инагуа, ему примерещился лёгкий всплеск и какой-то шум за бортом. — Подумал, что это морские русалки шалят… — закончил он и втянул голову в плечи от лёгкой затрещины капитана. Морис закатил глаза с видимым облегчением. — Возвращаемся к Инагуа, — непререкаемо приказал Грэм и повернулся к канониру. — Оголец со мной шутки шутить вздумал. Ладно же… И Морис довольно осклабился, заслышав угрозу в низком спокойном голосе капитана. «Волчонок и есть, — подумал Грэм почти ласково. — Охотник». Но шутки Дени Вийона всё-таки сошли тому с рук. Шлюпка с «Стерегущего» быстро причалила к берегу Инагуа, и Грэм сразу с облегчением приметил свой плотик, заботливо вытащенный на песок, подальше от полосы прибоя. Но едва все, кто был в шлюпке, углубились в лесные заросли, как мерные удары больших барабанов возвестили о том, что в туземном селении грядёт какое-то празднество. — Свадьба мой сын, — на ломаном английском гордо пояснил Грэму хорошо ему знакомый старейшина туземной общины, чьё имя состояло из непроизносимого набора звуков и переводилось примерно как «Орёл, Восседающий На Вершине Одиноко Стоящей Горы». — Мой гость будь ты, капитан. Но один гость у Орла уже был. В окружении полуголых хихикающих смуглянок возле пиршественной циновки, скрестив ноги, восседал такой же полуголый, с перевязанным плечом Дени Вийон, увешанный цветочными венками, как майский шест. И даже за ухом у него торчал белый цветок гибискуса. Засранец невинно и застенчиво посмотрел на Грэма с Морисом своими нахальными зелёными глазами. Да ещё и отсалютовал им зажатой в кулаке полуобглоданной бараньей ногой в знак приветствия. Сукин кот! — Спасибо, вождь, но мы торопимся, — сквозь зубы промолвил Грэм, наступая на ногу открывшему было рот Морису. — Продай мне десяток кур, парочку свиней и овец, и мой фрегат отчалит. — И пальмового вина! — радостно подхватил Орёл. — Ты и твои люди выпить за мой сын! — И пальмового вина, — со вздохом согласился Грэм. Он умел ждать — как волк в засаде, когда к водопою должен прийти ничего не подозревающий олень. Если Дени Вийон считал, что Говард Грэм и Морис Колло забудут о нём, он сильно заблуждался. Грэм никогда не выпускал из рук что-то, что считал своим. Или кого-то. Мягко ступая, он подошёл к Дени, чьи зелёные глаза стали лишь немного настороженней, и цыкнул на взволнованно закудахтавших бабёнок. — Ты мне должен свою жизнь, парень, — негромко проронил он, в упор рассматривая мальчишку. Дени чуть побледнел, но упрямо вскинул подбородок. — Будет случай — сочтёмся, капитан, — беззаботно откликнулся он, поглядев сперва на Грэма, а потом на Мориса. — Patati-patata! И улыбнулся.