Patati-patata!

* * * Вот-вот должен был забрезжить рассвет. Эти предутренние, мертвецки сонные, волчьи часы всегда тянулись для Грэма томительно медленно, если ему приходилось бодрствовать. А сейчас ему как раз было не до сна. Тюрьма в Сан-Мартине, где они с Морисом дожидались казни, была не подземным казематом, а башней, потому что вся комендантская крепость в Сан-Мартине размещалась в бывшем замке какого-то испанского гранда. Комендант Сан-Мартина решил не утруждать себя отправкой пленных пиратов в метрополию, к каким бы знатным фамилиям те не принадлежали: корсары априори стояли вне закона. Грэм и сам бы так поступил на его месте — к чему лишние хлопоты? Тем более, что в виду Сан-Мартина на волнах грозно покачивался «Стерегущий», и было абсолютно ясно, что экипаж попытается отбить своего капитана и канонира, едва тех погрузят на судно, идущее в Англию. Стоя у единственного окошка, за которым вздыхал океан, Грэм коротко оглянулся на Мориса, сидевшего в полумраке у стены. А тот, мгновенно почувствовав этот пристальный взгляд, вскинул черноволосую голову и тонкой рукой отвёл со лба растрёпанные пряди. Они куковали в чёртовой башне вторую неделю. Даже бедро у Грэма успело зажить после сабельного удара, хотя он, конечно, ещё хромал. Из-за этого проклятого ранения их и взяли в плен: кровь хлынула широкой струёй, и Морис отчаянно зажимал рану руками, не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон тычки и пинки. Потом Грэм провалился в беспамятство, а, очнувшись, обнаружил, что лежит на охапке грязной соломы в кишащей блохами тюрьме Сан-Мартина, а Морис сидит рядом, кривя в улыбке разбитые губы. — Добро пожаловать на борт, капитан, — провозгласил он и облегчённо рассмеялся. Грэм пошевелился, приподымаясь на локтях. На лодыжке его здоровой ноги тут же зловеще брякнула цепь, тянувшаяся к железному кольцу, вбитому в щель между камнями. Вскинув брови, Грэм замысловато и беспомощно выругался. — Ага, у меня такое же украшение, — сообщил Морис, демонстративно подёргав босой ногой. — Было бы куда забавнее, если б только ты сидел тут на цепи, как пёс. — Не дождёшься, засранец, — проворчал Грэм, сам невольно усмехнувшись. — Отправимся к праотцам вместе. В ответ Морис лишь привычно оскалился. Сейчас, спустя почти две недели, после скорого и справедливого комендантского суда, Грэм мог бы добавить ещё одно: он был рад, что так вышло. Рад, что они попадут в адский котёл вместе. Но Морису ни в коем случае не следовало этого говорить. Проклятье, Грэм и так непозволительно разнежил сорванца нынешней ночью, лёжа с ним в объятиях и бормоча на ухо всякие благоглупости. И чертёнок не противился, как обычно, а тяжело дышал и прижимался к нему всем своим гибким телом. А во дворе крепости тем временем вовсю стучали топоры. Это нанятые комендантом плотники спешно возводили помост для публичной казни двух удачно пойманных разбойников. Комендант торопился, видимо, опасаясь, что экипаж «Стерегущего» всё-таки решится атаковать форт. Хотя даже предположить такое было безумием, а уж осуществить… Из окошка, находившегося высоко над землёй, капитан не видел помоста — но видел океан. Океан, светлеющее небо и далёкие паруса «Стерегущего», качавшегося на рейде бухты. Грэм с облегчением подумал, что его корабль будет с ним, когда колючая петля обовьёт его шею, словно рука любовницы. Ему не раз это снилось: деревянный высокий помост, возбуждённый гул собравшейся внизу толпы зевак и корявая жёсткая рука палача, проворно накидывающая толстую верёвку ему на шею. Что ж… Грэм ещё раз оглянулся через плечо на сидевшего на полу Мориса и всё-таки негромко сказал: — Такому молокососу, как ты, рановато помирать… но я рад, что ты со мною, чертёнок. Морис растерянно заморгал, потом саркастически изогнул бровь и открыл было рот, собираясь бросить что-то едкое, но тут снаружи, из-под окошка, послышался странный шум. Шорох сыплющихся вниз мелких камушков. Пыхтение. И сдавленное, но смачное «merde!». Грэм не поверил своим ушам, а потом и глазам, когда за стальные прутья окна уцепилась исцарапанная рука, потом — вторая, а после за решёткой в предрассветной полутьме возникла остроскулая физиономия, расплывшаяся в лихой улыбке. Светлые вихры выбивались из-под стянувшей их алой косынки, зелёные глаза возбуждённо сверкали. Дени Вийон неспешно оглядел онемевших Грэма и Мориса, ещё шире ухмыльнулся и весело выпалил: — Bonjour, les gars! Как здоровьичко? А цепочки эти вам к лицу, особливо если их почистить, patati-patata! Грэм закашлялся, ошеломлённо помянув чёрта и его в Бога и в душу чёртову мать, а Морис вскочил на ноги с ликующим смехом. — В форту толкуют, что вас к полудню комендант вздёрнуть собирается, les gars, — неудержимо лыбясь, продолжал белобрысый засранец, торчавший в окне, как воробей под стрехой. — Так я и заглянул сюда, чтоб вам подарочек передать. Держите! И на пол камеры с лязгом брякнулись два ножа и пистолет. — Руки-то у вас свободны, — невозмутимо продолжал Дени, лукаво блестя глазами, — так что приберите добро, чтобы зря не валялось… а как вешать вас начнут, ничему не удивляйтесь и будьте наготове. А я пошёл, потому как на такой высотище и обделаться недолго, да и часовые заприметить могут. Vous revoir! «Ещё увидимся». — Стой, сукин ты кот! Куда?! Разъясни толком, что к чему! — страшным полушёпотом прорычал Грэм, рванувшись к окну. Но оголец уже исчез из виду, а выглянуть в окно Грэму не позволяла клятая цепь. Он только ещё раз беспомощно выругался и повернулся к Морису, который, не переставая тихо смеяться, проворно подобрал с пола оружие и рассовал по карманам ножи, а пистолет протянул капитану. — Я знал… — пробормотал он, радостно глядя ему в глаза, — знал, что он придёт… сквитаться! Грэм ничего такого не знал и даже не подозревал, но согласно кивнул. Явление чертяки Дени меняло весь предстоящий расклад. Теперь Грэму прямо-таки не терпелось оказаться на помосте для казни — чтобы посмотреть, чему же они с Морисом не должны удивляться. И они насмотрелись вдоволь. * * * Но сперва все желавшие этого зеваки вдосталь насмотрелись на них. Жители Сан-Мартина, стоявшие за редкой цепью солдат форта, сами эти солдаты в алых мундирах, комендант форта — высокий, каменно-молчаливый и унылый, как надгробие, Джеймс Келли — и похожий на старого ворона пастор в чёрной сутане, немедля подступивший к Морису и Грэму с молитвенником. Грэм угрюмо от него отмахнулся, как и скривившийся с досадой Морис. Оба они удачно ухитрились припрятать оружие, которое забросил им Дени, и теперь намерены были подороже продать свои жизни, а не просто сунуть головы в петли наспех сколоченной виселицы. Но Грэм, как и Морис, исподтишка жадно оглядывал толпу. Он надеялся увидеть там засранца Дени… либо своих парней с «Стерегущего». Фрегат меж тем исчез из виду, и в бесконечной синей дали не было заметно ни одного паруса. Всё стихло, как перед грозой. Только стрижи с пронзительными криками проносились над головами собравшихся на площади людей. «Ничему не удивляйтесь… и будьте наготове». Комендант зычным голосом огласил приговор обличённым в пиратстве преступникам, а пастор наскоро пробормотал слова заупокойной молитвы. Грэм ещё раз окинул пронзительным взором притихшую толпу, а потом посмотрел в синие глаза своего канонира. Мориса, как и его самого, сковали по рукам и ногам, прежде чем вывести из тюрьмы, но это не имело ровно никакого значения, ибо воспользоваться оружием как раз и не мешало. Вот бежать — помешало бы да. Морис кивнул, словно отвечая на его невысказанный вопрос, и они встали плечом к плечу, ожидая приближения палачей — двух олухов-солдат из того же форта, которые поднимались на помост так медленно и уныло, словно их самих приговорили к казни. Да так оно, по сути, и было: если кому-то из солдат и предстояло погибнуть, то в первую очередь этим незадачливым палачам. Тишина над площадью нависла такая, что её впору было резать ножом. Даже стрижи перестали метаться. И вдруг в эту предгрозовую напряжённую тишину ворвались стремительно приближающиеся звуки развесёлого гавота! Пиликала скрипка, выводя незатейливую мелодию, звенели литавры, надрывалась флейта. И под эту радостную какофонию на площадь перед помостом вкатились два пёстро разукрашенных ярмарочных возка, каждый из которых был запряжён парой лошадей в ярко-алых с серебром попонах. В одной из этих повозок и разместился громко дудевший и звеневший литаврами квартет разряженных музыкантов. А в другой стоял во весь рост, лихо подбрасывая горящие булавы, светловолосый жонглёр в красно-белом трико, обтягивавшем его ладное тело, будто перчатка. Он в упор уставился на Грэма с Морисом озорными зелёными глазами. — Сто чертей мне в глотку… — выдавил Грэм так сипло, будто все эти черти уже находились в названном им месте. О такой весёлой казни он никогда не мечтал! Труппа циркачей и кинувшаяся к ним, оживлённо загудевшая толпа прорвала цепь солдат, словно гнилую верёвку. Под возмущённые крики ощетинившего усы коменданта солдаты попятились к помосту, выставив перед собою штыки. Сержант, командовавший ими, в полной растерянности косился то на пленных пиратов, то на нарядных циркачей, то на разгневанного коменданта. А на площадь вслед за повозками вылетел снежно-белый конь с пышным султаном из перьев, украшавшим головную упряжь. На его широкой спине, покрытой узорчатой багряной попоной, ловко балансировала высокая статная акробатка, чьи распущенные волосы цвета красного дерева развевались на ветру, будто флаг. Все, стоявшие на площади, включая Грэма с Морисом, коменданта и солдат, вытаращились на бесстыжую девку, как заколдованные, а та под неистовый грохот литавр принялась вертеться на лошадиной спине колесом — так, что и без того короткая юбчонка падала ей на голову при каждом кульбите, обнажая стройные, бесконечно длинные ноги до самого естества и сверкая запретно-сокровенным… Толпа восторженно взревела. — Блудница на звере багряном! — простонал застывший рядом с Грэмом бедняга-пастор, судорожно прижимавший к груди свой молитвенник, словно щит. А Дени Вийон ликующе проорал во весь голос, перекрыв звон литавр: — Чего застыли, vertudieu! И ловко метнул в потрясённых солдат свои горящие булавы, огненными росчерками посыпавшиеся им на головы, а потом прыгнул на помост — но бросился не к Грэму с Морисом, а к коменданту Келли. Он заломил руку ему за спину, а к седеющему виску приставил дуло пистолета. — Putain de tabarnac! И шум сразу же стих. Один из музыкантов, бросив скрипку, подскочил к Грэму и принялся торопливо сбивать с него кандалы прикладом мушкета. Грэм узнал в нём своего боцмана Маркуса и даже не удивился этому — Дени Вийон мог превратить в фигляра кого угодно! — Дайте нам уйти, господин комендант, и останетесь целы, клянусь Мадонной! — непреклонно потребовал тем временем Дени, впиваясь решительным взглядом в ошеломлённое, побледневшее лицо Джеймса Келли. — Как ты смеешь, пират?! — только и простонал тот, едва шевеля губами. — Я не пират, — легко отпарировал Дени, мельком покосившись на Грэма. — Так, должок пришёл вернуть. И прыснул со смеху, стервец! — Не выпускайте их! — прохрипел комендант, почти с мольбой обращаясь к своим солдатам, но было уже поздно. Видя, как в висок их командира упирается пистолетное дуло, они побросали наземь ружья и расступились. Грэм, Морис, Маркус и Дени, продолжавший крепко удерживать Келли за локоть, ринулись к первому возку, откуда соскочили наземь другие матросы с «Стерегущего», ловко направив на солдат мушкеты. А бесстыжая акробатка, улыбаясь во весь рот, уже сидела верхом на своём белом скакуне, удерживая его не по-женски твёрдой рукой. — Быстрее, вы, копуши! — задорно прокричала она, разворачивая коня. Коменданта запихали в возок, и вся кавалькада понеслась к берегу, само собой, уже безо всякого гавота. Никто из солдат не рискнул последовать за ней. Всё это произошло так быстро, что Грэм и опомниться как следует не успел. Только что он стоял плечом к плечу с Морисом под зловеще покачивающимися на ветру верёвочными петлями — и вот уже сидит в возке, громыхающем по узкой дороге к океану, а горячее плечо Мориса снова прижимается к его плечу, и синие глаза хмельно и счастливо блестят. — Откуда ты взял весь этот цирк, засранец?! — прокричал Грэм, обращаясь к Дени, который уже связал бедолагу-коменданта бесцеремонно, как индюка, приготовленного к продаже на ярмарке. Парень только расхохотался, а акробатка, мотнув своей сияющей на солнце гривой, свесилась с коня и залихватски отчеканила, уставившись на Грэма тёмными, как чернила, глазами: — Это мой цирк, да будет вам известно, капитан! И засранец этот — тоже мой! Час от часу не легче, хмуро подумал Грэм, переглянувшись с Морисом. * * * «Стерегущий», как оказалось, неслышной чёрной тенью притаился под громадным утёсом, караулившим бухту, словно окаменевший индейский воин давно ушедших времён. Морская глубина близ утёса вполне позволяла такому громоздкому судну бросить там якорь без опасений застрять на мели, а с небольшого утёса, возвышавшегося рядом с первым, вполне можно было протянуть сходни на борт. Грэм так и прикинул, едва они все высыпали из повозок. Повернувшись к красноволосой циркачке, он резко спросил: — Вы, конечно же, отправитесь с нами, мадам? Весь ваш… табор вполне может взойти на мой фрегат по сходням — обычно я гружу так скот, который покупаю на берегу. Повозки, конечно, придётся бросить здесь, но я заплачу вам за них сполна. Чёрт побери, вы спасли нам жизнь. Давайте, мадам, решайтесь. Он сдвинул брови, выжидательно глядя в тёмные глаза акробатки. Но та ответила, почти не колеблясь: — Пожалуй, это будет правильно, учитывая, что тут скоро появится уйма солдат, — она мельком оглянулась на сердито потупившегося коменданта. — Кто вы такие, я знаю, так что не трудитесь представляться, капитан. А я — Марселина Видаль. Протянутая ею рука и вправду оказалась по-мужски сильной. Имущества у циркачей было не так уж и много — яркое тряпьё в сундуках, реквизит, музыкальные инструменты, пара орущих в клетках больших попугаев, пара юрких пуделей, мартышка да аккуратно выпряженные из повозок лошади, которые послушно взошли по сходням на палубу. Своего снежно-белого коня Марселина повела под уздцы сама. Тот фыркал и прядал ушами, а она что-то нежно шептала ему на ухо. Все загрузились на борт, и на берегу остались только Грэм с Морисом, Дени и уныло сопевший комендант. Дени подтолкнул его к одной из брошенных повозок и весело предложил: — Присядьте пока и отдохните, господин комендант. Ваши люди небось уже мчатся сюда во весь опор, чтобы выручить вас из наших злодейских объятий. И беззаботно хмыкнул, а Грэм едва удержался, чтобы не поддать ему по круглой заднице, обтянутой ярким трико, — у него просто руки зачесались. Но, перехватив понимающе-ехидный взгляд Мориса, он лишь сдержанно проронил: — Подымайся на борт, шалопай… и оденься по-человечески. Морис зафыркал — совсем как белый конь Марселины — и впереди Дени взбежал на борт «Стерегущего», а Грэм, тяжело ступая, поднялся туда последним. Комендант Келли угрюмо смотрел им вслед, и тогда Марселина, перегнувшись через планшир, задорно крикнула: — Не грустите, монсеньор, мы можем вернуться сюда, чтобы вас развлечь! — Бабы на корабле — не к добру, — проворчал Грэм. — Прекрати виснуть на моём планшире, чертовка, дурных примет у нас и так уже в избытке! — он повернулся к Маркусу, который озабоченно чесал в затылке, взирая на воцарившийся в его владениях балаган: — А ты чего встал столбом, старый ты олух? На скрипочке не наигрался? Отдать швартовы! Поднять якорь! …К вечеру того же сумасшедшего дня «Стерегущий» подошёл к отстоящему от Сан-Мартина на много миль порту Сан-Винсенте, где тоже можно было спустить на берег сходни и вывести животин. — Хорошо, что у вас нет слона, — хмуро заметил Грэм, внимательно наблюдая, как спускаются на пристань циркачи со своими лошадьми, попугаями, мартышкой и пуделями. В течение всего дня они немало веселили команду фрегата разными трюками, которые выкидывали их питомцы. Пудели танцевали на задних лапках, попугаи ругались на английском, французском и испанском, а мартышка по кличке Жако обносила карманы зазевавшихся матросов с ловкостью настоящего воришки. Грэм, перевязав успевшую затянуться рану и переодевшись в свежий камзол, снисходительно следил за представлением с мостика вместе с Морисом. За представлением и за Дени Вийоном, который сменил своё обтягивавшее трико на просторную фуфайку, короткие парусиновые штанцы и верёвочные сандалии, какие носили рабы на плантациях сахарного тростника. И теперь беспечно, как птица, подсвистывал каждому трюку циркового зверинца и хохотал, как малое дитя. Вот только на кожаной перевязи, пересекавшей его грудь, болталась шпага. Когда циркачи сходили на берег, Дени шагал в их веренице последним. Грэм, к тому времени вместе с Морисом степенно спустившийся вниз и наблюдавший за этим карнавальным шествием, невозмутимо преградил ему дорогу, крепко взяв за плечо. И спокойно сказал, глядя в зелёные доверчивые глаза: — Ты останешься с нами, Дени Вийон. Хватит, набегался. Тот остановился в полной растерянности, взметнув ресницы, и пухлые губы его удивлённо дрогнули. Грэм даже почувствовал укол раскаяния, будто беспечного стрижа камнем подбил. Но он уже не мог просто так взять и отпустить мальчишку, расставшись с ним, возможно, навсегда! Подоспевший к ним Морис так же с виду спокойно встал по другую сторону от Дени, и тот перевёл на него недоумённый взгляд: — Да вы шутите, что ли, les gars? Мы же сквитались! Я вам ничего не должен. — Кроме себя, парень, — мягко, но непреклонно произнёс Грэм. — Мы не выпускаем из рук то, что должно принадлежать нам. С губ Дени сбежала улыбка, скулы запылали румянцем, и он, как молодой бычок, сердито наклонил вихрастую голову: — Я не раб вам обоим, не ваша добыча… и не друг. Я хочу уйти. Я расплатился с вами сполна! — Ты даже переплатил, — медленно проговорил капитан, не спуская с него острого взгляда. — Ты рискнул жизнью ради нас… и говоришь, что не друг? В ответ Дени лишь стиснул зубы и упрямо мотнул головой: — Пропустите, morbleu! Он рывком выхватил из ножен шпагу, сверкнувшую на солнце, как его потемневшие, вспыхнувшие гневом глаза. Ну раз так… Шпага Грэма тоже со свистом покинула ножны, как и шпага Мориса, а Дени прижался спиной к планширу, угрожающе выставив перед собой клинок. И рука его оказалась сильной, удовлетворённо подумал Грэм, когда их клинки со звоном скрестились. — Не упрямься, — выдохнул он почти ласково, отбивая очередной удар и атакуя беспощадно и стремительно, как пикирующий с неба ястреб. — Сдайся сам, Дени Вийон, и, клянусь Богом, ты не пожалеешь! Он слышал в собственном голосе неприкрытую страсть, но это не помешало ему парировать новый удар шпагой и вплотную прижать парня к планширу. Не раня его, но и не давая уйти. Он не сомневался, что и Дени не решится всерьёз всадить клинок в него или в Мориса, хотя видел, как тот плотно сжимает побелевшие губы, и в глазах его мечется отчаяние, словно у попавшего в ловушку зверя. Но тут грохнул выстрел — и над самым ухом Грэма тонко пропела пуля. Опомнившись, капитан опустил клинок и обернулся. Дени, пользуясь этим, немедля сорвался с места и, проскользнув мимо, птицей полетел по сходням, где стояла, грозно подбоченясь, Марселина Видаль — словно языческая королева Боадицея. В обеих руках она держала по пистолету, и один из них ещё дымился. — У меня рука не дрогнет всадить тебе пулю ниже ватерлинии, Говард Грэм! — звонко крикнула она и тряхнула густыми волосами. — Ишь какое кощунство задумал! Этот шалопай и от меня удирает ни свет ни заря, но тебе им против его воли не владеть, так и знай! Она топнула обутой в высокий сапожок стройной ногой и положила руку с пистолетом на плечо Дени. Тот перехватил эту руку, пылко прижал к губам и вдруг сокрушённо заявил, стрельнув прояснившимся взглядом в сторону Грэма и Мориса: — Но и твоим я не стану, ma petite… прости! Его живая физиономия преисполнилась самого искреннего раскаяния. «Паршивец!» — подумал Грэм с невольным смешком. — Я тебя к венцу не потащу, — отрезала Марселина, подталкивая парня к пристани, на которой уже собрался народ, зачарованно наблюдая за всей этой сценой, разыгравшейся тут, как на театральных подмостках. — Это всё равно что солнечный зайчик шапкой ловить. Бесполезно! Она схватила Дени за локоть, и оба, уже не оглядываясь, протолкались сквозь загудевшую толпу и скрылись из виду. — Отчаливаем! — после паузы повелительно распорядился Грэм и добавил вполголоса, повернувшись к примолкшему Морису: — Что ж… Карибы невелики, я терпелив… а шапка у меня волшебная, чёрт меня подери. Вот так-то, patati-patata! Он прищёлкнул языком, и на душе у него, несмотря ни на что, потеплело.