Сын моего врага

Из размышлений меня выдернули дикий вой, грохот и треск. С полок на пол посыпались банки с ингредиентами, и я обеими руками вцепился в котел с драгоценным зельем, не обращая внимания на жар, исходивший от него. Дом шатало и трясло, как будто наступил конец света. С трудом удерживая равновесие, я каким-то чудом умудрился перелить содержимое котла во флакон, даже не пролив, и кинулся наверх по шатающейся и грозящей обвалиться лестнице. Вокруг царил настоящий хаос: c потолка отваливалась штукатурка, по всему дому разбивались окна, со стен падали картины. Из холла доносились истошные испуганные вопли леди Вальбурги. Когда я уже преодолел второй пролет, все внезапно стихло. Я буквально подлетел к бывшей спальне Гарри и рывком открыл дверь. В комнате тоже был полнейший разгром. Целыми каким-то непостижимым образом оставались только кровать, на которой полусидел бледный и дрожащий Люпин, и кресло. В нем, явно без сознания, раскинулся Гарри. Впрочем, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что это не простой обморок: Гарри был бледен до синевы, почти не дышал, и я с трудом смог прощупать пульс. А еще – наши кольца... они вдруг разом погасли. Не отрывая взгляда от Гарри, я совершенно машинально сунул флакон с зельем под нос помертвевшему от страха оборотню. – Пей, быстро! – я совсем не церемонился с раненым, чутье подсказывало мне, что он – виновник всего здесь происшедшего. Люпин в один глоток осушил флакон, и по его бледным щекам потекли слезы. – Что тут произошло, Мордред тебя раздери?! – Мы разговаривали... Он пытался не дать мне уснуть... Задавал вопросы о Джеймсе, о Сириусе... О том случае – на пятом курсе, после экзамена. Он сказал мне, как ему стыдно и больно, что мы так издевались над тобой... О том, какой ты хороший человек и как он любит тебя... И, Северус, я – тряпка, я – бесчувственное животное... Я РАССКАЗАЛ ЕМУ ВСЕ!!! Я признался, что мы совершили страшную, непростительную вещь... и я поражен, как все это не убило в тебе человека! – Люпин… – от бешенства у меня сел голос. – Мерлин Великий, зачем?! Зачем. Ты. Это. Сделал?! Мне захотелось схватить его и трясти до тех пор, пока его жалкая душонка не отделится от тела. – Я боялся, что умру... с грехом на совести... Никто не знает... Я никогда никому не говорил... Даже Доре... Она считает меня порядочным человеком, а я... – Ублюдок и мерзавец, – закончил я за него. Он снова залился слезами, и желание немедленно придушить его сменилось вдруг чувством бесконечной усталости и одиночества, навалившимися на меня. Я словно заглянул в бездну. Я посмотрел на Гарри, на погасшее кольцо у него на пальце и добавил: – Ты не ублюдок и не мерзавец, Люпин. Ты – убийца! *** Время... Оно текло сквозь пальцы, а иногда останавливалось и тянулось, как смола. Особенно по ночам. Я ненавидел ночи. Я боялся, что стоит мне отключиться, и, проснувшись, я найду Гарри мертвым. Окончательно. Поэтому я литрами пил Бодрящее зелье и его маггловский заменитель – кофе – тоже глушил кружка за кружкой. В первую же ночь я вызвал Сметвика прямо из дома, наорав на него из камина. Видимо, вид у меня был, как у человека, готового на все, в том числе на применение Непростительных без всякого предупреждения, потому что Сметвик вышагнул из камина в халате и домашних туфлях буквально через пару минут. Его диагноз оказался предсказуем и неутешителен: Гарри впал в магическую кому, и вывести его оттуда не представлялось возможным. Я притащил Сметвику книгу Кричера, но и здесь меня ждало разочарование! Согласно древней магии, я мог умереть, только УБИВ Гарри, причем пока тот был в сознании. А сейчас для меня оставался единственный выход – вернуться к прежней одинокой жизни... Ну, с этим-то уж я разберусь! Уходя, Сметвик бросил на меня полный искреннего сочувствия взгляд и сказал: – Я слышал... Это, конечно, исключительно теория... Из комы можно вытянуть, если очень любишь. Медицина, разумеется, не считает любовь лекарственным средством, но в случае с Гарри... Может, если изначально его заболевание было вызвано именно нехваткой этого чувства... Зовите его, Северус. Теперь вам все равно осталось надеяться лишь на чудо! *** И я звал! Мерлин свидетель, как я его звал! А он, конечно, не просыпался. Потому что чудеса годятся, когда надо зажечь огонь в камине мановением руки или приманить плед с дивана, а когда умирает твой любимый человек, волшебник ты или маггл – особого значения не имеет. И ту пустоту в душе, которая образуется, когда Гарри не станет, не заменишь никаким чудом. – Вернись, – шептал я ему, целуя бледные бескровные губы. – Ты должен жить! Ты еще ничего не видел: только войну, ненависть, страх потерять близких. Вернись, и я покажу тебе другую жизнь! Вернись, потому что я никогда и никого не любил, как тебя! Кричер тихо заходил в комнату, приносил мне еду, до которой я почти не дотрагивался, и кофе, шмыгал носом и так же тихо исчезал. Однажды я различил, как открылась дверь соседней спальни, услышал шаги, приближавшиеся к двери в нашу с Гарри комнату, а потом удалявшиеся все дальше и дальше по коридору... Люпин ушел. У него не хватило смелости войти и проститься. Наверное, за это время я выплакал больше слез, чем за целую жизнь. Конечно, можно было все закончить раз и навсегда, просто накрыв его лицо подушкой, но я не хотел для него такого конца! И продолжал звать его ночи и дни напролет. На седьмую или восьмую ночь я сдался: меня уже всего трясло от усталости, и я пообещал себе: «Час. Я посплю лишь час». Я произнес: «Нокс», – и слабый трепетный огонек на конце моей палочки угас. Я встал на колени возле постели и поцеловал его ледяные пальцы. «Не смей уходить без меня, слышишь?!» И положил голову на его руку. Я знал, что спать в такой позе – не лучшая затея, но иначе я боялся упустить то, чего уже не могло произойти... Я провалился в глубокий сон, как в бездонные глубины Черного озера, и огонек, замерцавший перед моими закрытыми глазами, был явно частью этого сна... Или не был? Я с трудом разлепил глаза и увидел свет на конце моей волшебной палочки. – Сев, – раздался надо мной шелестящий шепот, – ты мне все пальцы отдавил... – Сам отдавил – сам и вылечу, – пробурчал я совершенно машинально, еще не проснувшись, и вдруг понял, что, кажется, произошло чудо! – Это невозможно... – мне стало тяжело дышать, и я испугался банальнейшим образом умереть от разрыва сердца именно в этот момент. – Да что с тобой? – Гарри обеспокоенно взглянул на меня и даже постарался приподняться на локтях, но от слабости был вынужден снова лечь. Тем не менее голос его уже не походил на шорох ветра. – У тебя такой вид, словно я – призрак. Что произошло? И где Люпин? – Он поправился. И ушел. А ты... ты что-нибудь помнишь? – Мы разговаривали... он все время пытался заснуть, и я заставлял его рассказывать об отце, о Сириусе... Я на миг перестал дышать. Вот сейчас он все вспомнит, и у меня больше ничего не останется! Вина отца раздавит сына. Это признание проклятого оборотня способно принести одни страдания. Оно заменит в сердце Гарри привязанность ко мне или даже... любовь – ведь он сам сказал несколько дней тому назад, что любит меня – на жалость. А я не смогу каждый день видеть в его глазах только лишь сострадание. И я потеряю его, едва обретя вновь! – А потом меня как будто накрыло с головой... и, в общем-то, все... Я оказался в кромешной темноте и решил, что, наверное, умер... Я смотрел на него и ясно понимал, что каким-то чудом, каким-то так редко выпадавшим на мою долю везением Гарри не знал ни обо мне, ни о Мародерах, ни о том ужасе, который случился в Хогвартсе более двадцати лет назад. И теперь, когда отголоски моего мерзкого прошлого больше не стояли между нами, меня затопила волна ни с чем не сравнимого счастья. Он жив! Он со мной! – Гарри, я все еще не совсем представляю, как это возможно. Сметвик уверял... – Знаешь, твоя слепая вера в авторитет колдомедицины просто удивляет, – проворчал Гарри с абсолютно моими фирменными нотками сарказма в голосе. У него уже получилось приподняться на кровати, и вообще с ним творилось нечто совершенно невероятное, во всяком случае, я, немало успевший повидать на своем веку, никогда не наблюдал ничего подобного: у меня на глазах к нему возвращались силы и магия. Я чувствовал, что воздух вокруг нас буквально вибрировал от нее, она как будто питала Гарри, и с каждой прошедшей минутой он казался все более живым и здоровым. – Сев, как ты думаешь, – продолжал он, с улыбкой глядя на меня, – порядочный человек может спокойно умереть, если над ухом день и ночь раздается: «Вернись, я люблю тебя, вернись!»? Я и сам после битвы за Хогвартс вытащил тебя так же. – Ты не говорил мне, что любишь... Я помню, – усмехнулся я. – Так я и не любил... тогда... – А сейчас? – мое сердце бухало в груди, как взбесившийся барабан. – Иначе я бы не вернулся. Я не мог оставить тебя одного... и не хотел... – он потянулся ко мне. – Я люблю тебя, Северус, – услышал я, отвечая на поцелуй. *** Позже, через час, два или вечность, мы лежали – нет, не обнявшись – сплетясь телами так, что невозможно было разобрать – кто из нас кто. Я уже совершенно не удивился тому, как Гарри, не разрывая поцелуя, одним движением руки погасил огонек на конце моей палочки. Я понял, что потрясение от рассказа Люпина и последовавшая за этим магическая кома заставили его болезнь отступить. Впервые между нами ничего не стояло: ни безумие, ни смерть. Были просто Гарри и я. Наши тела, наши руки, наши губы. И, наконец, рассыпаясь на миллионы осколков в оргазме и прижимая к себе мое вновь обретенное сокровище, я прошептал ему на ухо то, о чем кричало мое сердце: – Я люблю тебя, Гарри!

***

Наши дорогие, любимые читатели! Если вам понравился этот фик, большая просьба нажать на кнопки "Прочитано", "Понравилось". Авторам будет очень приятно, если вы таким образом оцените наш труд.