Arrive ее guilpourra

Учитывая тот приятный для меня факт, что у моего фанфика юбилей — множество лайков, я решила сделать всем читателям подарок: бонус, никоим образом не соприкасающийся с основной сюжетной линией, а просто для отдыха. Посвящаю я его, во-первых, Владе, замечательному соавтору, талантливому автору, уникальному инициатору идей, интриганке и, конечно же, потрясающему человеку. Пусть ты и ведьма, но хорошая колдунья:З Во-вторых, katerina_evgenyasha, бдительному читателю, уникальному источнику вдохновения, щедрой на длинные отзывы и, естественно, замурчательному собеседнику с несколькими нюансами, вроде излишне бурной фантазии и постоянных пинков под мой зад. В-третьих, словно завершающий штрих нудного вступления, я желаю посвятить бонус Юлечке, терпеливо выслушивающей мои излияния, любимому автору, которого от написания продолжения, увы, отвлекают разные бытовые вопросы, и просто замечательной собеседнице. Подведем некоторые итоги (кому это надо вообще?): •почти двадцать шесть тысяч просмотров; •практически шестьсот отзывов; •тридцать восемь глав и, разумеется, свыше двухсот страниц. Благодарю всех за внимание. Ваша автор. __________ «Я забыл все христианские имена, только твое лишь имя, Таня, для моей гортани стало слаще самого старого вина.» Глеб, уставившись в стену невидящим и ничего не значащим взором, точно заговор, шепчет проклятья в адрес мерзкой старухи, сжимая кулаки до побелевших костяшек; воображение рисует картины расправы над той, кто его воспитала, той, из-за кого он сейчас мучается от невыносимой боли, сковавшей тело подобно цепям, той, кого он ненавидит больше всей своей жизни. Перед глазами же, словно желая сделать ситуацию еще абсурднее и сложнее, мельтешит лицо рыжеволосой и зеленоглазой девушки, и, будто насмехаясь над его чувствами, позади нее стоит отвратительного вида наставница, протягивая скрюченные пальцы к горлу первой. «Оставь меня в покое! Исчезни! Убирайся!» Но ведьма лишь усмехается, легонько пожимая плечами, и отворачивается, собираясь уходить, однако парень понимает: она врет. Едва он поверит ей, едва он совершит хотя бы малейшую ошибку, мизерную оплошность, — его уничтожат, сотрут навечно, отправят в Тартар и, чтобы было еще хуже, тоже самое совершат и с Таней. Несмотря на гибель колдуньи, ее власть над учениками осталась прежней: она в любой момент может завладеть сознанием Лены или Жанны и заставить избавиться от той занозы, что сделала из некромага мягкий коврик. Бейбарсов мечтает погибнуть, дабы разорвать те путы, наложенные на него еще в детстве, но знает: это не будет для него оправданием. Его достанут даже с того света, будь он хоть множество раз сожженным на костре, утопленным в море или скинутым на скалы. И он, сцепив зубы, идет вперед, превозмогая несчастья, полученные благодаря страшному дару, и не обращая внимания на проклятье, из-за которого любые прикосновения, даже взгляды Гроттер — пытка. Он мог бы улететь куда подальше, чтобы больше никоим образом не встречаться с дочерью Леопольда, но — вот странность! — эта мысль приносит еще большие страдания, и он остается на месте, с яростью догадываясь, что навсегда будет заложником собственных низменных эмоций. Он будет желать, чтобы драконболистка была с ним, но не сметь даже приблизиться к ней; он будет следить за ней издалека с помощью какого-либо магического средства, наблюдать, как она милуется с Ванькой, и сходить с ума от бессилия, беспомощности и своей никчемности. Дело не в том, что на нем заклятье, а в том, что он хочет созерцать счастливую Татьяну, а не сломленную им куклу, подчиненную лишь его воле. Некромаг всегда добивается цели, и ему плевать, как именно он получил результат. Главное — чем закончилось его стремление. Так говорила старуха, так должны были научиться действовать ее ученики. Но она просчиталась: никто из троицы так и не смог постичь ее метод, даже он, сильнейший из группы. И теперь юноша лежит на полу, массируя виски и пробуя вновь и вновь уничтожить то проклятье, причиняющее ему множество неудобств и столько боли. Перед глазами, словно помогая на расстоянии или же, наоборот, стремясь вывести из строя, мельтешит улыбающаяся Гроттер, протягивающая к нему дрожащие длани и шепчущая, просящая, чтобы он пришел. И он бы пошел, невзирая на голос разума, если бы не тот стержень, который так стремилась выработать в детях наставница, не дающий ему пасть в бездну раньше срока. «Умоляю, оставь меня в покое! Забудь обо мне! Неужели тебе мало, над кем издеваться?..» Глеб зло кривит губы: разумеется, мало. Лишь на него у нее оказывается мощное психологическое давление, называющееся просто и даже несколько прозаично — любовь. Ведьма всегда знала, на что давить, и пользовалась его слабостью даже после своей гибели. Ни Жанна, не сумевшая найти себе спутника жизни, ни Лена, так и не полюбившая Шурасика, — никто из них не жаловался, никто не кричал ночью, уставившись в одну точку, и никого не мучили кошмары. И Бейбарсов им завидовал и при этом — сочувствовал: он, успев испытать все прелести влюбленности, отыскав свое счастье в рыжей особе, не променял ни на что то чудо, увиденное им в котле. Если бы ему предложили изменить свою судьбу, избавиться от проклятья, он бы послал того наглеца, прибавив пожелание скорой смерти ужасным заклинанием. Его состояние было нечто вроде сладостной пытки: и больно, и страшно до ужаса, но при этом — невероятно приятно, словно он внезапно стал мазохистом, вновь и вновь рисуя ее портрет, встречаясь с ней взглядом, провоцируя и заставляя краснеть, стараясь не замечать жуткой боли, поселившейся в душе и съедавшей его в течение многих лет. Он отмахивался от заявлений Лены, что ему нужно отдохнуть, от сострадания Жанны, игнорировал едкие замечания Гробыни насчет его осунувшегося лица и шагал с прямой спиной и гордым взором, на самое дно откидывая тяготы. Таня тоже замечала перемену в настроении некромага, но не лезла со своими комментариями, ибо и своих неприятностей хватает, чему Глеб был благодарен: не стоит просвещать Гроттер в том, что это из-за нее страдает непоколебимый «мальчик-вуду». Из носа течет кровь, стекая на ныне белоснежную рубашку, однако Бейбарсов даже не пытается вытереть тонкую линию раннее смуглыми пальцами, с какой-то долей безразличия смотря в зеркало на свою фигуру. Он практически сломлен изнутри, почти сгорел в собственном пламени любви, став слабее, чем был ранее, но продолжал упрямо бороться, вновь и вновь стремясь разрушить проклятье и терпя неудачу. Сколько было предпринято попыток? Пять? Десять? Больше? Он уже давно сбился со счета, то теряя надежду, то опять ее обретая, обращаясь за помощью к книгам, не собираясь посвящать кого-либо в свою тайну. Если даже он от сестер закрылся барьером, то не стоит вмешивать и посторонних — одиночество не только позволяет погружаться в себя, но еще и на время забыться, отсутствующим взглядом уставившись в стену и не слушая чьи-то нелепые заверения, что дальше все будет лучше. «Ничего уже не будет. И его... его тоже.» Или проклятье уничтожит, или он сам в конце концов отправится в Тартар, не оставив никому своего дара. Глупость это, что оной формальности нельзя погибнуть, — Глеб уверен, что если он влюбился, несмотря на кодекс некромагов, то сдохнуть и подавно сможет. Он закрывает глаза и все-таки проводит рукой по лицу, почти стирая длинную изломанную линию и оставляя пятна крови — не для того чтобы что-то быть чистым, а чтобы хоть что-то сделать, хоть как-то доказать, что он жив, что он умеет двигаться, улыбаться и, разумеется, дышать. Пусть и с хрипами, пусть и с перебоями, но умеет. Точно бельмо, перед глазами — ее портрет: рыжие спутанные кудри, не любившие расчески ни в каком виде, слегка длинный нос с мелкой отметиной, где ранее находилась родинка-талисман, приподнятые в удивлении брови, губы и, разумеется, изумрудные очи, в которые, чудилось, и смотреть-то невозможно ему, темному до мозга костей. Он с трудом перебирается на кровать, пытаясь отогнать родной образ куда-нибудь подальше, однако Таня не исчезает и, более того, приближается к нему. Он моргнул, раз, другой — силуэт остался на месте. Воображение абсолютно точно смеется над ним, ибо Гроттер сама по собственной воле вряд ли бы пришла к нему в комнату. Значит, это всего лишь его фантазия, не более того. Очередной способ побыстрее заставить его возненавидеть белый свет. — Уйди. Нет былых стальных ноток в голосе, лишь какое-то звериное отчаяние напополам с испытываемыми душевными муками, но это пугает еще больше, чем если бы он применил к ней магию. Волшебница вглядывается в побелевшее лицо некромага, тонкую ниточку крови, рассекающую до странности покрасневший нос посередине и заканчивающуюся у подбородка, и едва заметно дрожит — от страха ли, от волнения, возбуждения, она и сама не понимает, но пытается взять себя в руки. Сейчас — нужно быть сильной. Сейчас — нужно помочь ему отойти от края. Драконболистке не верится, что такой гордый и непоколебимый юноша едва не молит всех богов избавить его от проклятья. Она еще ранее узрела перемену в поведении парня, особенно то, что он смотрит на нее больше обычного, словно запоминая каждую мелочь, чтобы потом в самый последний миг жизни воссоздать знакомую фигуру на картине. Это могло быть просто ее нелепой догадкой, однако теперь она знала: это происходит на самом деле. Ее предчувствие вкупе с женской интуицией не обмануло. Но лучше бы все было иначе. — Ты... в порядке? Она прерывисто хватает его за запястье, задавая совершенно дурацкий и не нужный вопрос; он же старается ее оттолкнуть, шепча что-то едва тихо на грани, но после — громко кричит, и Таня может разобрать одно короткое «Оставь меня в покое!» Она чутьем догадывается, что это относится совсем не к ней, а к какому-то собеседнику, коего видел Глеб за ее плечом. Дочь Леопольда оборачивается, стремясь найти того, к кому он испытывает такую зашкаливающую ненависть, из-за которой и без того черная радужка стала будто еще темнее, но никого не находит. Она бормочет что-то успокаивающее, ерзая на постели, куда только что села, и до боли сжимая ладонь Бейбарсова, будто говоря ему, что она рядом. Она могла бы и уйти, убежать отсюда, раз ее никто не держит, однако остается на месте, движимая самой себе неясной целью. Почему ее тянет к этому человеку, несмотря на все заверения, что именно Ванька ей нужен? Отчего она тогда не подле маечника? Зачем она плачет ночью в подушку из-за превратностей судьбы, вновь и вновь решая что-либо изменить, но оставляя все так, как есть? Почему? Почему? Почему?.. Таня облизывает губы — излишне поспешно, как ей кажется, и совсем чуждым жестом — и ощущает на языке что-то солоноватое. Слезы. Искренние. Не выдуманные в извечный метальный снаряд с пухом, а настоящие, горькие и заставляющие утыкаться в плечо к Глебу. Тот еще что-то шепчет и старается ее оттолкнуть, но, заметив рыжую головку, лишь обнимает за талию, прерывисто выдохнув. Слишком близко. Излишне больно. Чертово проклятье! Они сидят так очень долго, полуприкрыв глаза, согреваясь от всего лишь одного прикосновения, и слушают гул голосов в коридоре. Обычная жизнь вновь обходит их стороной, предлагая нечто взбалмошное и невыносимо болезненное, но ни она, ни он не променяли бы вечно спокойные деньки на это чрезвычайно странное для них почти-объятие, связанное с весьма печальной причиной. Таня ее не знает, а Глеб вряд ли расскажет, несмотря на скорые расспросы девушки и безумное женское любопытство. Для него лучше бороться с проклятьем в одиночку, чем говорить Гроттер о том, кто стал виновником его бед. Он не хочет видеть, как она волнуется за совершенно ненужного ей некромага. — Чувство жалости всегда руководит тобою? Юноша едва уловимо кривится, выплевывая это в высшей степени некрасивое и нетактичное заявление, вглядываясь в ее лицо с какой-то глухой обреченностью и осознанием того, что пока драконболистка не догадается, что его гложет, и не поможет ему, она не уйдет. — А достать собеседника постоянно является твоей целью? — не без сарказма откликается рыжая, мгновенно распахивая яркие изумрудные глаза, в которых плещется маленький огонек встревоженности напополам с иронией. Парень отодвигается от нее на безопасное расстояние, чтобы не ощущать этой пьянящей эйфории вместе с отвратительной болью в сердце, однако тут же оказывается рядом. Пусть лучше будет плохо от близости. По крайней мере она рядом. — И... и вообще это не жалость, — с необычной ноткой в голосе говорит Таня, старательно отводя взор и с досадой отмечая в зеркале напротив ее полыхавшие щеки. — Я, может, по делу пришла. Глеб язвительно фыркает и открывает рот, чтобы возразить и привести массу доводов против этой совсем нелепой теории, однако позорно падает на пол с неестественным звуком, который, чудится, заставит покачнуться всю школу. Крик застывает в горле раненной птицей, и Гроттер бросается в сторону дверей, собираясь направляться за Ягге, которая, конечно же, поможет — по-иному просто не может быть! — но останавливается на полпути и, движимая непонятной ей целью, вновь возвращается к телу. Бейбарсов уже более-менее оправился от слабости и сидел, привалившись к тумбочке. — Не надо ни за кем бегать. Все нормально. Несмотря на уверенный тон и знакомое упрямство в темных глазах-омутах, девушка все же проверяет его магией, попутно задавая вопросы, половина коих вряд ли была услышана или просто проигнорирована. Она старательно не обращает внимания на руку, по-хозяйски положенную ей на талию, зато видит искаженное от боли лицо своего «пациента». Осмотр, увы, ничего не дает, кроме того, что он вроде достаточно здоров. Есть вероятность, что пострадала его аура, но рыжая пытается об этом не думать. Шанс вылечить некромага, если это действительно так, равен нулю. Они молчат, сидя на холодном полу, и никто из них не предлагает перебраться на постель, где несомненно удобнее и мягче, ибо объятия и немая поддержка согревают куда лучше, чем обжигающий нутро чай или плед. Таня знает, что все равно сможет выяснить, что произошло с Глебом. Тот же не слишком верит, что сможет выжить и что проклятье вместе с карой за свою любовь обойдет его стороной. Зато он верит, что ее имя для него слаще самого старого вина и что ее лицо будет вместе с ним до самой гибели.