Arrive ее guilpourra

— И сколько она проспит? Знакомый громкий голос окончательно и бесповоротно уничтожил те жалкие остатки сна, загубив на корню недавнее довольно забавное и такое же странное видение с Медузией, завивающей свои волосы с помощью специального лопухоидного приспособления; Таня призадумалась, в кого кинуться подушкой и вдобавок Искрисом справедливости ради, но, так и не сообразив ничего путного, просто прислушалась к разговору двух собеседников. Одного из них она, несмотря на головную боль и резь в глазах, умудрилась рассмотреть, дабы убедиться в верности своих суждений, и оказалась права: кто еще, кроме некромага, мог встать в столь непринужденную и расслабленную позу с нарочито равнодушным лицом, вместе с тем нагоняя страх одной своей полу-усмешкой; другой же пока оставался в тени, на мгновение скрывшись в проеме, чтобы после вернуться с подносом, заставленным чашками, пончиками, конфетами и всякой съедобной всячиной, от которой неминуемо живот захотел подать возглас утопающего. Гроттер бы покраснела, если бы могла, но сейчас она усиленно изображала полумертвое тело и исподтишка запоминала все слова диалога, благо Глеб, словно нарочно, не замечал ни гула желудка, ни подрагивающих ресниц любимой, ни попытки аккуратно принять более удобное положение оной же; второго мало интересовала фигура, закутанная в плед и лежащая на диване: в данный момент он (а точнее она) расставляла утварь на деревянный столик, попутно насвистывая прилипчивый мотивчик. — Сколько она проспит? — вновь повторил парень вполне миролюбивым тоном; лишь сиротка смогла ощутить явную угрозу, пока еще скрытую за внешним спокойствием и дремлющую где-то глубоко внутри, чтобы потом прорваться и, подобно шторму, стереть в порошок того, кому не повезло узреть в его гневе. — Года три, — иронично откликнулась собеседница. — А если хочешь более точную дату: она уже бодрствует. С добрым... — она скользнула взглядом по часам, висящим на стене, — вечером, Леопольда дочь. — А нормально мое имя нельзя произнести? — раздраженно фыркнула девушка, посчитав нецелесообразным и попросту глупым дальнейшее увиливание и бесплодные попытки свинтить под импровизированное одеяло. — Одна меня «девочкой своей» называет, вы так решили, а третий!.. — она кинула взор, прямо кричащий «И ты, Брут?!», на Бейбарсова. — Третий вообще малышкой на каждом шагу величает! — Не ври, максимум пять раз, — отмахнулся тот, протягивая руку к ближайшему стакану, от которого поднимался, завиваясь кружочками, пар; отхлебнув травяной чай и некой ностальгией вызвав образ Жанны, любившей в землянке наставницы готовить подобные напитки, он продолжил: — Если тебе не нравится это, могу вовсе тебя... «апельсиновой», к примеру. Таня благодаря щедрому и порой весьма больному воображению представила себя же с вышеназванными фруктами на рыжих прядях и, прыснув, любезно разрешила юноше и далее «малышкать», когда ему заблагорассудится; хотя бы не «детка» или «крошка», и то хлеб с солью. Некромаг насмешливо улыбнулся, словно зная о ней какую-то тайну, и, поставив чашку на место, сомкнул кончики пальцев воедино, выжидательно уставившись на женщину. Еще один персонаж пьесы ограничился одной фразой, более не открывая рта, и лишь пил вино, без особого любопытства взирая на гостей; старуха, из-за которой Гроттер и очутилась в этом помещении, где, помимо стола и дивана, ничего не отыщешь, подслеповато щурилась и поминутно поправляла неукоснительно чистый белый жакет. Без фиолетового плаща и такой же лиловой шали она уже не выглядела столь худощавой, словно тростинка или щепка, а более полной, что ли; одинакового тона вещи словно скрывали ее настоящий облик, делая похожей на сильно сгорбившуюся бабушку, но теперь, когда безвкусные тряпки мирно где-то висели, перед драконболисткой сидела дама с благородной осанкой, светлыми, выжженными на солнце волосами, бородавкой на крючковатом носу, к которой и сейчас не чувствовалось отвращение, и невероятно темными глазами. Однако если у Глеба глаза напоминали заброшенные колодцы, в которых клубился мрак, готовый в любую секунду выйти на волю, ее же больше походили на два уголька с маленькими искрами в зрачках, словно еще не потухшие огоньки, — живые, смеющиеся и до нелепости веселые, будто внешняя старость не распространялась на внутреннюю молодость, и сама она являлась еще ребенком. Правнучка Феофила едва уловимо сглотнула, поменяв свою позу на кровати, и завороженно следила за одухотворенным лицом. Такое же она видела и у Арины — всего лишь раз и то мгновение, когда она дожидалась, пока Антон достанет книгу с полки; так бывает у людей творческих, нашедших то, что они искали, какую-то идею, достойную ее воплощения в жизнь, и до того это состояние привлекло девушку, что она и дышать забыла, ловя случайный взмах ресниц, улыбку, на секунду вспыхивающую и вновь гаснущую, словно завороженная. — С тобой все в порядке? — удивленно посмотрела на нее старушка. Таня густо покраснела, смущенно подумав, что непозволительно долго и как-то подозрительно пялилась на незнакомого человека, которого, видимо, это начало нервировать. Заметив изумленно приподнятую бровь Бейбарсова, ее щеки покраснели еще больше, а сама она уставилась на носки ботинок, посчитав их достойными для созерцания. — Вам нужен кулон, чтобы спасти академика, не так ли? Тон у незнакомки был, скорее, утвердительный, чем вопросительный, и сразу становилось понятно, что она точно знает ответ и спрашивает просто, чтобы убедиться в правильности своих рассуждений. И на основе этого в высшей степени неутешительного вывода хотелось полюбопытствовать, откуда ей известно о цели прибытия в это странное место? И вдогонку: почему всем новым персонажам этой истории всегда ясно, что, как, почему, а ей, Тане Гроттер, девчонке, которая непосредственно замешана в этих темных делах, приходится блуждать во мраке, пытаясь наткнуться на верный путь? Нельзя в кои веки сделать одолжение и хотя бы в малых дозах ее проинформировать, а то это напоминает какую-то игру, шахматное поле, где, куда ни глянь, твои поверженные фигуры лежат на доске, а фигуры противника черным полотном глумятся над тобою. А еще это отвратительное чувство, что ты — лишь пешка, ненужная вещь, которую можно пожертвовать, когда отыщется возможность; и от осознания собственной неважности, бесполезности и никчемности в груди разрасталось желание доказать всем, что вскоре белые победят, что свет никогда не сдаться мраку, и что она в конце концов найдет истину, откроет закрытые шкафы со скелетами Хранительниц и иже с ними. Драконболистка едва заметно фыркнула: пафосность была, скорее, присуща ораторам и тем паче некромагам, а не ей, привыкшей меньше болтать и больше делать, до боли сжимая зубы и костеря себя в слабости и неумении решать проблемы по мере их поступления. К примеру, ее неуверенность и смятение, когда она пыталась выбрать из четырех своих ухажеров того, с кем ей будет хорошо, и в конечном итоге запуталась, обрекла себя на три года существования. Пусть жизнь с Ванькой была не то, что бы плохой, даже более-менее счастливой, скорее, просто бессмысленной; это также, как всю молодость истратить на выбор того единственного и на исходе лет понять, что лишь зря упустила свой, видимо, последний шанс. Конечно, сейчас она с Глебом (вроде как) и, кажется, рада этому, но тогда почему в душе зреет ощущение, будто это очередная осточертевшая и набившая оскомину ошибка? Почему ей чудится, что уж лучше бы она осталась в одиночестве, а не с юношей, что сейчас сидел на кровати около ее ног? Чертовы сомнения! Таня крепко вцепилась в плед, со злостью подумав, что она даже теперь, когда все уже ясно и просто, умеет делать трудности и что с такими пропастями их взаимоотношения с Бейбарсовым заранее сведены на нет, ибо всегда и всюду она будет ему не верить, а он продолжать совершать те абсурдные поступки, которые станут еще сильнее подводить их к обрыву. И не потому, что она светлая с душою темной, нет; просто потому, что метания и самокопания настолько глубоко вошли в ее привычный уклад, в само ее естество, что изменять собственным привычкам и, наплевав на все и вся, жить, как того велит сердце, она не сумеет. Да и сам Глеб не сможет оставить свое искусство и трость, тот Дар ведьмы, оставив в покое ревнивость, мстительность, и тянуться к свету, ибо он мрак — та тьма, что засела занозой в его теле, та, что тянет его все ниже и ниже, то, куда в конечном итоге попадет и сама Гроттер, ибо долго бороться с самой собой она не сумеет, все равно будет главенствовать в нем. — Я бывшая Хранительница, — неожиданно начала ранее молчавшая старуха, — отошедшая от дел ради единственной внучки и собственного благополучия. Для спокойствия, если быть точнее. Стихийница это в первую очередь жертвенность во имя долга, а порой так хочется пожить не ради других людей, а ради себя. Тебе ведь это знакомо, да, Леопольда дочь? Девушка во все глаза следила за ней, с изумлением понимая, что она, в общем-то, верно сказала: ей действительно это знакомо. Сколько она себя помнила, все время приходилось кому-то что-то доказывать, жертвовать собой ради чужих целей и планов, надеяться, что совершила все правильно и что никто не будет на нее кричать; она просто пыталась выглядеть такой, какую желают ее узреть остальные, боясь сделать лишний шаг в сторону. Шаг влево, шаг вправо — и расстрел. Назад — тоже не выход. Лишь вперед. И чаще всего все уже было продиктовано ей заранее: в отношениях с Ванькой академик пытался всячески очернить Глеба, а оказалось, что не маечник ее судьба; с Чумой она не могла уйти куда-либо, давая более опытным магам расправиться с надоедливой полумертвой сволочью, просто оттого, что это мечтали увидеть другие, ибо она — спасительница мира, и банально иначе быть не может. Пожить ради себя, а не ради других, ибо жизнь так коротка, — это была ее неосуществимая надежда. Если бы она выбирала свою судьбу самостоятельно, не слушая никого, может быть, она и Глеб уже давно были бы вместе: она бы ему доверяла, не подозревая во всех смертных грехах, а он, возможно, стал бы чуточку светлее в ее понимании. Но, увы, все было предрешено за нее. Может, стоит оставшуюся половину жизни использовать для себя, когда вся эта заварушка с Хранительницами закончится? Бабушка лишь едва заметно кивнула, утвердительно отвечая на невысказанный и замерший на губах вопрос, и, как ни в чем не бывало, продолжила что-то разъяснять о своей лихой молодости и спокойной старости, с головой уйдя в воспоминания, навевавшие ностальгию; Глеб с вежливо-снисходительной миной на лице слушал и иногда вполне любезно интересовался, если что-либо оставалось в тени или непонятым. Нельзя уверенно сообщить, что ему нравился подобный весьма скучный и совсем не насыщенный диалог, нет; скорее этот разговор мог помочь найти довольно полезную информацию, которая позже может стать просто неоценимой и даже решающей. Сама же сиротка, благополучно оставив на любимого обязанности, попросту спихнув нелюбопытное занятие, вытянула ноги, поудобнее устроившись на кровати, и задумалась, порой блуждая взглядом по аскетичному убранству помещения. Единственное, что могло привлечь внимание, это сервиз, стоящий на подносе, а точнее растение, нарисованное на боку пузатого, начищенного до блеска чайника: то ли роза, которую обвивает необычный зеленый плющ, то ли подснежник; с какой бы стороны не присматривалась девушка, все равно узнать, что же это такое, не удавалось, словно стаканы были напичканы магией. — Фарфор очень древний, ему около ста пятидесяти лет. Чем старше волшебные предметы, тем они становятся ценнее, как хорошее вино, — неожиданно сообщила старушка и, телепортировав себе свою лиловую шаль, укуталась в нее, словно озябла. — Мне мой муж подарил еще до... своего исчезновения. Она слегка придвинулась поближе к Тане, лукаво блеснув глазами, словно кидая вызов: кумекаешь ли, кто я? Но рыжеволосая непонимающе на нее уставилась, отчего пришлось разочарованно повернуться к некромагу, который, судя по заинтересованной ухмылке, явно догадался, хотя оно и логично: наверняка ауру, как в прошлый раз, проверил. — Можно тебя на пару слов, Бейбарсов? — обратилась к парню ведьма и, получив утвердительный кивок вкупе с беспокойством от драконболистки, первой вышла из комнаты через полукруглую арку; последним свинтил юноша, оставив волноваться в одиночестве свою любимую. Недовольно фыркнув, почти как Тангро, когда ему запретили поджигать все и вся, Гроттер свернулась калачиком и порой бросала встревоженные взоры на плотно закрытую дверь. Можно подслушать, подглядеть в замочную скважину, но недвусмысленно полыхавший проем ясно указывал, что будет с нарушителем воли; завесу ставил не Глеб, а иначе бы можно было наплевать на все его преграды, ибо они все равно не сделают ей больно. Но препятствие появилось благодаря колдунье, чьего имени она даже не знает, а посему — лучше не рисковать. Хотя бы впервые в жизни сначала подумать, а потом уже бросаться на амбразуру. Успеется еще. Раньше она бы нашла способ обойти надоедливую вещь, но сейчас, когда она, наверное, повзрослела, намного лучше просто подождать. Хотя молчание и неизвестность угнетают до боли в сердце. Что сейчас, в конце концов, рассказывает эта незнакомка некромагу?!