Arrive ее guilpourra

Глеб глубокомысленно нахмурился, рассматривая не менее мрачную, совсем как туча, Илону, и вслух рассуждал, насколько хозяйка Зеркального Лабиринта бестолковая; та это терпела, но порой ее выводили из себя замечания Бейбарсова, нацеленные отомстить за то пребывание в темнице, и она начинала напоминать взбешенную фурию. — Если хочешь жить — заткнись, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, из-за чего некромаг едва понял, что она сказала. — А то что? — провоцируя на очередной спор двух не особо прижившихся друг с другом людей, нагло спросил парень. — А то... если хочешь, могу тут оставить навечно; Таньку отпущу, а тебя запру в одном из зеркал, мне нетрудно, да и Гроттер легче станет: если она лишиться своей сволочи, легко может найти себе подру...га. Друга, — поправилась Весна, выжидательно уставившись на собеседника; того это не устраивало: тет-а-тет и без того тяжело болтать с этой, а если еще и погостить... Юноша скривился от такой перспективы: — Я откажусь. — Умница. Вяземская (или как там говорила Таня?) скрестила руки на груди, с немыслимым превосходством во взгляде взирая на визави, заставляя его до зубовного скрежета сдерживаться, чтобы не стереть эту ухмылку с лица, и положила ногу на ногу. — Гроттер уже увидела воспоминание будущего, побывала раз в прошлом, теперь настал твой черед. В отличие от моей недопеченной... подопечной, ты не получишь от меня подарка узреть то, что будет. Рад? — Счастлив, — огрызнулся тот, внезапно успокоившись и приказав себе не реагировать на эту выскочку столь бурно — она того не стоит. — Желаю тебе испортить свое настоящее, изменив прошлое, — то ли намекая, наоборот, этого не делать, то ли предлагая рискнуть, кивнула женщина, резко вставая с кресла. Точнее — трона, находившегося в полукруглой комнате с двумя дверьми, выходящими куда-то наружу, запахом застарелой пыли и ароматом чего-то весеннего; последнее сочетание особенно изумило Глеба, но он не собирался спрашивать, с чем это связано. А так же не хотел даже выяснять, почему на спинке стула находится самая настоящая корона, и откуда Илона выкрала (купила, взяла, урвала — не суть) столь древние ковры да гобелены. И ладно бы фальшивые, так нет же — всамделишные. Когда Бейбарсов повернулся к Зеркальному Стражу, той уже и след простыл; вместо нее, почти рядом с креслом, полыхал ярко-алым портал, приглашая шагнуть куда-то вперед. Парень фыркнул: неужели он такой дурак, что нырнет не пойми куда? Такой, тут же поправил себя юноша, который, не найдя иного выхода из помещения — два ранее предложенных уже в расчет можно было не брать: они мистическим образом растворились в стене, — шагнул в воронку. Боли не было. Ни страха, ни ужаса, ни трепета перед неизведанным. Даже интереса, куда его пытаются перекинуть. Единственное, что интриговало некромага, это приятные ощущения — ни расщепления с телом, как при телепортации, ни стука в ушах наподобие молоточков, ни сонливости. Никаких отвратительных чувств после приземления он так же не узрел, что его очень порадовало — не хватало еще напоминать самому себе выжатый лимон, и так не слишком бодрый. Было бы, пока он не увидел Илону. Она стояла в отдалении, почти рядом с очередными порталами — всего их штук двенадцать насчитал парень, но из-за подозрительно плотного тумана половину он мог и не заметить, — и махала ему рукой с весьма кровожадной улыбкой. — Что, убить хотите? — саркастически скривил тонкие губы Бейбарсов, подходя поближе к визави; та насмешливо на него взглянула, словно уже заранее предлагая билет на тот свет — только: в Рай, Ад? — и неожиданно миролюбиво ответила: — Нет, я сражаюсь только с достойными противниками. — То есть — я для вас излишен силен? — Смешно, — огрызнулась та, мигом растеряв всю свою незлобивость и всерьез раздумывая над оружием, которым можно пристрелить надоедливого мага смерти. — Так, теперь ты иди в прошлое Гротти, о котором ты из-за отсутствия котла ведьмы ни слухом ни духом, — в самое начало, где она живет с Ванькой, до конца. Шагай вооон туда, налево. — Намек изменить Тане? — съязвил юноша, скрестив руки на груди. — Совет, — восприняла его шутку всерьез Вяземская. — Я не понимаю вашей логики: вы то говорите, что нужна мне Таня (точнее — наоборот, я всегда за), — женщина фыркнула, едва удержавшись от хохота, — то начинаете нас разъединять. Зачем? — Добра тебе хочу, — призналась Весна. — У светлого и некромага не может быть любви, таков Кодекс; ваш ребенок, если вы захотите его, конечно, тоже особо радоваться не станет — не выйдет замуж, не заведет детей, будет Стихийницей и, если нарушит первые два правила, потеряет все, чем живет. Дафна спасает свою шкуру, и поэтому я ее терпеть не могу. Она ведь Танина родственница — должна же понимать, что пострадает и сама, если рыжая вновь станет несчастной. Никакого тепла, уюта и банального семейного очага вы не увидите — скорее уж, услышите от других, светлых там, темных... Но ты ведь не успокоишься, утащишь Гроттер во мрак, — она печально выдохнула — прерывисто как-то, через силу, что ли. — У тебя ведь цель — она. Как раз за это я вас и ненавижу: вы не отступаете. Даже понимая, что сгорите в огне своих же страстей, — идете до конца. — У вас было такое? — догадался-таки, почему Хранительница столь близко к сердцу воспринимает их отношения с драконболисткой, Глеб. Вяземская склонила голову набок, признавая его правоту, и, точно переступая через себя, продолжила вечер откровений, засунув дрожащие руки в карманы. — Моя мать, — медленно начала она, — очень любила отца, а он ее. Причем по-настоящему, пылко и страстно, как любят все некромаги. Он дарил ей все, о чем бы она не попросила или, наоборот, даже не упоминала; она в ответ демонстрировала свои чувства, целуя в щеку там, губы. Не суть. Они поженились. Для всех это было чем-то странным: некромаг и светлая — изумительнейший симбиоз, и, что еще удивительнее, они ощущали друг друга душой, не могли ни дня прожить... И родилась я. Верховная Стихийница, — она почему-то остановилась, точно ожидая грома и молнии, но оных не последовало, — забрала меня от родителей, стерев их в порошок. Она предупреждала папу с мамой, что, ежели они не расстанутся и не забудут свою дочь, умрут. Но отец, этот кретин, стал защищать меня, и погибла мать... — Илона выдохнула, подавляя желание использовать мат. Глеб с трудом удержался, чтобы неловко погладить ее по плечу, пытаясь утешить; успокаивать он не умел абсолютно, вообще оставался глухим к бедам других, будучи весьма замкнутой и нелюдимой личностью, но сейчас... Пожалуй, три года в лопухоидном мире и правда его сделали лучше. Человечнее, что ли. — Он вас пытался спасти. Смерть вашей мамы — случайность. — Ты бы сделал так же? — внезапно заинтересовалась собеседница, запрокинув голову к небу и быстрым, едва уловимым движением вытирая слезы. — Да, — твердо заявил Бейбарсов, ни секунды в том не сомневаясь. Если бы его малышке, рожденной от Тани, угрожала опасность, он, не задумываясь, пошел бы на противника, потому что такова его природа. Да, он нелюдим, деспотичен и порой ему все равно на других, но своих он будет выручать до потери крови. Потому что так его учила наставница. Она говорила и заботиться лишь о себе, но своих сестер, с которыми Глеб связан нитью, просила не забывать. И теперь на одного человека стало больше. Таня, наверное, не была бы этому рада. У нее ведь... Ванька. Какая там еще одна стенка по профессии некромаг? — Хочешь узнать, кто мой отец? — неожиданно хитро улыбнулась Илона, точно и не было тех десяти минут постыдной слабости; парень кивнул, поймав себя на мысли, что ему действительно любопытно. Но такого он уж точно не ожидал. — Это Сарданапал Черноморов. Чем дальше в лес, чем больше дров, подытожил юноша, расширив от изумления глаза.