Arrive ее guilpourra

Таня аккуратно подошла к древу, протягивая руку, и тут же замерла так — ошеломленная, в глупой позе, словно зачарованная красотой природы — настоящей природы, не той искусственной, воссоздаваемой человеком, не той, что находится в крупных мегаполисах, изображая едва ли живые кустарники, — нет: это была самая настоящая, дурманящая разум своим великолепием природа; это было то, над чем и надругаться нельзя, — почувствуешь, что сделал настолько отвратительную вещь, что тебя сейчас снесет волной неприкрытой естественности, и ты уже никогда не встанешь, сгниешь в потоке обжигающего сердца всех миров. Гроттер ощущала: нельзя портить отношения с Мировым древом, оно того не потерпит; Гроттер просто смотрела в одну впадинку, похожую на ту, на каменной стене у входа в пещеру, и чему-то улыбалась, пытаясь произвести хорошее впечатление; Гроттер даже дышать, чудилось, перестала, не то что двигаться. Кора, несмотря на полумрак в помещении и полное отсутствие солнца, нагревалась, почти полыхая ярким пламенем, и драконболистка, пусть и находясь за пару метров, уже не могла стоять с открытыми глазами, до того слепящим был огонь; Илона же спокойно взирала на эту картину и лишь порой с серьезным лицом добавляла ехидные фразы о «человекоподобных памятниках». Сияние угасало. Свет больше не заставлял Таню зажимать веки, как можно сильнее, а слух начал вновь воспринимать слова родной русской речи, не переводя на какие-то странные гортанные звуки; сердце не билось уже через два, а то и через три, раза — может, лишь с малыми опозданиями, но это уже не было столь существенно; дрожь в ногах исчезла, сменившись только недавно пропавшей скованностью, и девушка покачнулась, почти упав на пол, — благо чьи-то руки ловко подхватили ее за талию. — Что ты с ней сделала?! — с шипящими интонациями и четко прозвучавшей в голосе угрозой спросил кто-то до ужаса знакомый; рыжеволосая, пусть и не зная точно — друг ли ее спаситель или враг, расслабилась, положив голову незнакомцу на плечо. От него необычно пахло — травой совсем чуть-чуть, мужским одеколоном и еще чем-то неуловимым, тем, что символизирует собой понятие «смерть». Угрозы же от него не чувствовалось. Точнее, она присутствовала, но была направлена на другого наблюдателя. — Зануда ты, некромажище, — зевнула Вяземская так широко, будто желая продемонстрировать все свои зубы. — Жива-здорова твоя красавица, а если и нет, не ко мне беды — Мировое древо само выбирает, кому помогать, а кого на тот свет без почестей да подарков отправлять. Хотя ты можешь фанфары, оркестр устроить; гробик красивый заказать — я знаю один магазинчик, могу порекомендовать; поцеловать ее в лобик, как покойницу... когда Татиана ею станет. Пока же не ворчи, вроде не дряхлый брюзжащий старик. — То есть она в порядке? — недоверчиво поинтересовался парень, и внучка Феофила ощутила, как вдох облегчения колыхнул ее волосы. — Разочарован? — Ну, если вы настолько отвратительно разбираетесь в эмоциях людей, — вы правы. Гроттер почему-то сразу показалось, что прозвучало это с каким-то намеком; что-то произошло между Хранительницей и пока незнакомым юношей, имени которого она все никак не может вспомнить. — Я должна была по идее обидеться или оскорбиться, но, по-видимому, даже твое назойливое общество не может испортить мне настроения. Рыжая, не забудь: ты обещала. — Нифига я вам не обещала! — возмутилась девушка, недовольно тряхнув гривой, и даже ногой топнула; ее спаситель скривился от боли, отпустив свою пленницу, — та случайно ему каблуком (и даром, что маленький!) надавила на стопу. — Ладно-ладно, — замахала руками Стихийница, иронично блеснув глазами. — Понимаю: конспирация превыше всего; я бы тоже твоему спутнику ничего не говорила. И она вышла вон, напоследок подмигнув заподозрившему неладное Глебу, который за объяснениями развернулся к своей любимой; та сделала вид, будто древо ей куда любопытнее, чем надоедливые ухажеры, и гладила кору, наслаждаясь теплом растения. — Не отвертишься от серьезного разговора! — А от несерьезного получится, — уверенно огрызнулась сиротка, сразу же сделав вид, будто обижена на весь мир. Знала ведь, что это подействует, — ученик старухи обнял ее за плечи, использовав все свое природное обаяние, дабы добиться прощения. Но не сумел удержаться. — С тобой никакой разговор серьезным не выходит. — Может, потому что некоторые сначала в кровать гонят, а уже потом выясняют, кто кого любит?! — прошипела разъяренная девушка, постаравшись сбросить чужие руки, однако у нее ничего не вышло. Она рада была бы понять, с чего так взъелась на ни в чем неповинного Бейбарсова, да мозг срочно капитулировал от хозяйки, предоставив злости, ранее заключенной за каменными стенами, вылиться на беднягу. Впрочем, шестикурсник справлялся с ее раздражением — не закатывал скандалы вкупе с истериками, не орал, не доводил до белого каления, лишь успокаивающе шептал на ухо всякие нежные глупости, стараясь убрать куда подальше и свои же чувства. Ему, чего греха таить, самому хотелось устроить массовое битье тарелок, использовать магию, чтобы Таня, наконец, замолчала и дала спокойно вывести ее из пещеры, или же высказать все, что накопилось за многие годы: об ее отношениях с Ванькой, полном игнорировании его, как вида мужского пола, и лишении магии, отправке к лопухоидам без права возвращения. Но парень знал, что если дать в этот раз пригодившейся маске холодного и бесчувственного человека прорваться, они едва ли в дальнейшем смогут настроить то, что и без того является чересчур хрупким. Мировому древу просто надо воссоздать в сердцах людей, как бы банально не звучало, мир, и, раз уж Хранительницы и без того полоумные, а посетителей не наскребется и десятка, выбрали их жертвами. Глеб с удовлетворением понимал, что Гроттер больше не царапается, не кусается и ее каблук находится намного дальше от его ноги, потому и, погладив ее по макушке, точно собачку какую-то, отошел в сторону. — Прости, — уставившись в пол, извинилась рыжеволосая, мигом растеряв весь свой запал. — Прощаю, — с поистине королевской щедростью махнул рукой Бейбарсов, направившись к выходу, но замер, оглянувшись на стоящую столбом спутницу, которая явно ожидала ответных любезностей. — И ты прости. Теперь уже сиротка, сделав вид, будто она палач, не захотевший срубать голову преступнику, зашагала с гордым и непоколебимым выражением лица к Вяземской; та весьма долго наблюдала за недо-скандалом и уже успела заскучать, решив заняться чтением журнала, чем подслушиванием чужих диалогов. Чему драконболистка была рада — еще только «шпионов» не хватало. * * * — В следующий раз, если решишь упрочить наши отношения и влезть не в свое дело, не используй, пожалуйста, летучих мышей — моей рубашке это не слишком понравилось, — обратился Глеб к Илоне, почти не выдав своего желания наслать и на нее животных. Таня вопросительно посмотрела на парочку, шедшую чуть в отдалении, непонимающе вскинув брови, которые не преминули скрыться за такой же рыжей челкой. — Понимаешь, — ядовито начала объяснять ей злая словно черт Вяземская, — нашему бедняжке денежек не хватает, чтобы купить еще вещичек, вот он из-за каждой тряпочки и трясется. Теперь уже удивленный взгляд достался лишь одному Бейбарсову, чье выражение лица ясно давало понять, что если Хранительница не убежит подобру-поздорову, то тогда точно полетит — окно рядом совсем, удобное, как раз с человеческий рост, не придется труп узлом завязывать. — В лопухоидном мире я не то чтобы сводил концы с концами... — попытался выпутаться из щекотливой ситуации парень, материальное положение которого было ниже среднего, но договорить ему не дали: Стихийница решила, что раз уж топить, так топить, и продолжила вместо него: — Просто-напросто у вьюноши, свалившегося точно снег на голову родственникам, едва ли было желание искать своему еще одному рту работу. — Моя тетя мне помогла, — заметил ученик старухи. — Но заработком обеспечить не сумела, — вновь закончила за него Весна, удовлетворенно понимая, что некромаг без своего колдовства — ноль без палочки. — Когда Дафна появилась в его доме, она долго думала, где очутилась, и лишь потом сообразила, что не промахнулась. — Так было все плохо? — с сочувствием взглянула на мрачного Глеба Таня, попытавшись себе представить это свое «плохо», но мозг упорно фиксировал картинку комнаты любимого в Тибидохсе — вполне обыкновенной комнаты, пусть и без изысков, зато и без налета очевидной бедности. — Ну почему же? — смилостивилась над шестикурсником женщина. — В принципе — нормально. Но если тебя так заботит, будет ли твой муженек приносить деньги в дом, сразу заявлю: будет — некромажики везде нужны, ибо мало дебилов на свете нежить по подвалам вылавливать окажется. Только некромажики настолько живучие, чтобы в одиночку соваться в наполненный нечистью затхлый уголок. Потому успокойся — Глеб обузой не будет. Словно товар расхваливает, разом подумали парень и девушка, разом фыркнув, с трудом удержав смешок, и застыли на месте как одинаковые две статуи с одним лишь отличием — Гроттер было совестно. И чего тему, спрашивается, развила? Видела же, что Глебу неприятно; помнила же наставления Склеповой будущему кормильцу всей семьи не говорить, что маловато денежек, — это ранит мужчин похуже стрелы; но нет — все равно продолжила, еще и добилась того, что Илона умудрилась потоптаться, по-видимому, на весьма больной мозоли в жизни Бейбарсова. Впрочем, он то же не лучшим образом поступил: смутился из-за такой ерунды. «Два идиота!» — лаконично поставила бы диагноз Гробыня, и рыжеволосая была бы с ней согласна — и правда: придурки в двойном количестве. Таня, внезапно вспомнив об одной не уточненной детали, взглянула на парня: — Что означает: «решишь упрочить наши отношения и влезть не в свое дело», а также по какой причине ты упомянул летучих мышей? Глеб пальцем указал на Илону, без слов намекая, у кого следовало бы искать ответы в данном аспекте; та оскорбленно приподняла брови, мол: «За кого ты меня принимаешь?!», однако вскоре стушевалась — впрочем, наверняка умело притворялась, по скромному мнению Бейбарсова, — и поспешила дать разъяснения: — Понимаешь, вы постоянно ссоритесь или, что куда чаще и хуже, скрываете все, что могли бы друг другу поведать; вы не доверяете своей второй половине в полной мере, и это может помешать вам в бою... — В бою?! — Брови Гроттер вновь спрятались за челкой, зато ученик старухи ограничился скептической полу-улыбкой. Вяземская презрительно фыркнула, закатывая глаза, этим жестом говоря своим собеседникам, насколько они недалеки и неумны, но, обнаружив, что правда забыла их просветить в этой сфере так, как следовало бы, начала рассказывать: — Александрию не так-то просто одолеть; для этого вам нужно работать сообща, одной командой, поменьше скандалить, действовать, в общем, как единый организм. Она хитра, о, вы не понимаете, насколько она хитра, вы даже представить себе не сумеете, каким даром она обладает. Верховная сильнее любой Хранительницы в сто тысяч раз и при этом — уязвимее. Сила дает как власть, так и привязанность — она без своей мощи не выстоит. Но и вы не выстоите то же, если будете и дальше так доверять друг другу. Рекомендую подумать над этим. Стихийница устало потерла лоб, будто бы внезапно выдохлась, махнула рукой в сторону зала с порталами, где и остановились путники, и, пройдя всего лишь пару метров вперед, — растворилась в темноте коридора. Драконболистка вздрогнула от страшной мысли, которая не пришла ей раньше: а почему Весна не побоялась произносить имя Александрии вслух? Почему ей позволили произносить имя всуе? Потому что она Хранительница, да еще и Зеркальный Страж, или есть на то иная причина?..