Королевский берег

Синхронизация с чужой йоки никогда не была сильной стороной Ригальдо – может быть, потому, что такие манипуляции предполагали определенную степень доверия. Вот и тогда все получилось криво: вместо того, чтобы обратить трансформацию Исли и немного его подлатать, Ригальдо добился только того, что и сам вернулся в человеческую форму, а в руках у него оказался кровоточащий обрубок мужского торса, заканчивающийся чуть пониже талии и увенчанный головой, половину которой будто молотом снесли. У Исли попросту не было левой стороны лица, уцелела только нижняя челюсть, и из обнажившейся десны торчали несколько зубов, за которыми слабо шевелился язык. В дырку на месте щеки, глазницы, виска можно было рассмотреть мозги, но при этом на затылке и на темени еще остались волосы – такие же длинные, как прежде, только сбитые в колтун и пропитанные кровью. Колени у Ригальдо намокли, потому что на них из Исли вывалились голубовато-розовые кишки. В прорехе на груди, между ребрами, виднелось сердце. Оно медленно и редко сокращалось, и кровь толчками выплескивалась из каждой раны – крохотной, маленькой, большой и смертельной. Но Исли еще не умер. Ригальдо, чувствуя, как вздуваются, рискуя лопнуть, вены на лбу и висках, попытался влить йоки в это разделанное, освежеванное тело. Правая рука Исли, висевшая у плеча на лоскутке мышц, мешала, перетягивая поток на себя – выработанная годами привычка приращивать отрубленные в бою конечности. Ригальдо коротко выдохнул и сказал: – Прости. И оторвал ее к чертовой матери. В этот момент Исли очнулся. Он распахнул глаз, двинул челюстью, открывая рот, и забулькал. Булькал и булькал кровью, как исходящее газом болото, и сипел. Наверное, это был вопль – и он длился все то время, что Ригальдо руками стягивал несходящиеся края самых жутких ран и, вливая в дотлевающую ауру Исли свою, формировал… что-то. Культю из человека, от которого почти ничего не осталось. Исли затих и обмяк, только когда левая сторона его лица наглухо затянулась тоненькой пленкой, даже не похожей на настоящую кожу. Уже намного позже Ригальдо догадался: тот немой крик выражал не боль, а волю к жизни. Если бы Номер Один сам позволил себя победить, все вокруг не выглядело бы так, словно земля стряхнула с себя опостылевший город. А тогда он прижал Исли к себе и огромными прыжками рванул в сторону противоположную той, куда ушли чудовища.

* * *

Воскресный торг к обеду становился вялым и неспешным, а потом оживлялся на часок-другой перед самым закрытием ярмарки: все, кто умудрился проходить до полудня, прицениваясь, спешили забрать остатки. Корзина с большими крабами опустела на две трети, а те, что поменьше, и вовсе кончились. Они пристроились у самого края, на отшибе рынка, чтобы не маневрировать в узких рядах с товаром наперевес, ища свободное место, – тем более, что Исли с его костылем могли толкнуть в толпе. Ригальдо не ручался за жизнь того, кому бы так не повезло проявить неосторожность. Сейчас Исли беззаботно болтал не до конца прикрытой левой ногой, сидя на краю незапряженной телеги – кобылу Ригальдо увел к базарной коновязи, где какой-то чумазый пацан за медную монетку пообещал позаботиться о сохранности чужой скотины. Пригрозив оторвать мальцу ручки-ножки, если с гривы несчастной старушки упадет хоть волосок, Ригальдо вернулся обратно – и с удивлением обнаружил, что Исли с любезнейшей ухмылкой уже впаривает товар какой-то дородной матроне, перевернув краба кверху пузом. Ловко избегая довольно слабых попыток твари прищемить ему палец, Исли нахваливал ее размер, длину членистых ног, из которых «вы извлечете много сочнейшего мяса», и мощь деликатесных клешней. Тетка млела и слушала как завороженная. – Пища королей! – закончил Исли, наклонился и бросил краба в кучу копошащихся товарищей. – И всего-то берас за два с половиной десятка! Покупательница проследила полет краба в корзину, скользнула томным взглядом по лицу Исли и со вздохом вытащила из собственной плетенки кошель, а из кошеля длинную золотистую палочку берас, которую Исли тут же принял с шутливым кивком. – Эй, мальчик, – она дернула головой в сторону топчущегося сзади угрюмого пацаненка-слуги, – возьми-ка товар! – Не будешь ли добр? – непринужденно обернулся Исли. Ригальдо пожал плечами и принялся бросать крабов в растопыренную мальчишкой горловину мешка. Прощались Исли и матрона долго и любезно. – Два с половиной? – поддел Ригальдо, когда тетка удалилась. Мешок бил ее сопровождающего по спине, и Ригальдо как-то даже посочувствовал пацану: если краб прокусит ткань, жизнь сразу станет веселее, но не то чтобы лучше. – Королевская пища? – Лучше синица на обед, чем вообще не пожрать, – назидательно сообщил Исли. – А краб еще лучше. Ригальдо облокотился о борт телеги и принялся разглядывать вонючий товар соседей: свежую и сушеную рыбу, кальмаров, креветки, мидии, рапанов и прочую нечисть. К лотку с камбалой подошла маленькая, опрятно одетая рыжая девочка, покрутила головой, встав на цыпочки, потыкала пальцем рыбине в рот. Продавец шикнул на малявку, и она, показав ему язык, двинулась прямиком к их телеге. – Юная госпожа, – встрепенулся Исли, приосанившись. – Не желаете ли отведать страшную опасную зверюгу? И скорчил жуткое лицо. Девочка захихикала, потянулась к верхнему крабу в корзине – и ойкнула, когда тот попытался цапнуть ее за руку. – Ну-ну, – сказал Исли строго. – К каждому зверю нужен уважительный подход. И почему-то, обернувшись, с прищуром взглянул на Ригальдо. – Это зверь откусил вам ногу, дяденька? – по-детски непосредственно спросила девочка. Ригальдо замер. И рассмотрела же под покрывалом, егоза! Исли хмыкнул и отозвался так беззаботно, будто говорил о сломанной метле: – Это мне волк отгрыз. Большой и страшный серый волк. Никакого с ним нет сладу! И он, вместо того, чтобы продать малявке хотя бы самого мелкого и дохлого краба за медяк, принялся рассказывать ей героическую историю о Могучем Охотнике и Сером Волке. Девочка слушала, разинув рот. Ригальдо еще подумал, где шляется ее безответственная мать, но на моменте, когда раненого охотника спас Верный Товарищ, чуть было не разинул рот тоже. – И живут они с тех пор с товарищем вместе, да и горя не знают, – закончил Исли. Ригальдо напрягся в ожидании закономерного неловкого вопроса, но, слава богу, в аналогиях девочка была не сильна. Или он сам не очень-то походил на Верного Товарища. Дохлокраба Исли ей таки всучил – просто так, в нагрузку. Ригальдо от души понадеялся, что он укусит поганку за нос, когда та потеряет бдительность. Тучи набегали на небо все плотнее, становилось душно до изнеможения, и мужики с лотками потихоньку сворачивались. Исли рассказывал о целебных свойствах толченого крабьего панциря какому-то богатенькому олуху – придумывал на ходу, не моргнув глазом. Ригальдо, решив, что развлечений на сегодня хватит, поплелся забирать кобылу. Исли всегда и всех легко очаровывал, излучая уверенность в том, что говорил, покой и силу. Ригальдо не понимал, почему никто, кроме него, не видит, что таится под этой маской, – и бесился. Сейчас ему на мгновение показалось, что никакой маски больше нет. Наваждение прошло, и осталась печаль. Но ни капли ярости.

* * *

Лес кончился неожиданно: вот Ригальдо маневрировал между дубами, кленами, грабами и еще какой-то лиственной сранью, названий которой он и в лучшие дни не считал нужным запоминать, и вот уже раз – и глаза ослепило слишком ярким после тенистой чащи заходящим солнцем. Ригальдо остановился за широким стволом на опушке, длинно, с силой выдохнул через нос и снова вдохнул древесные, травяные, влажные запахи леса. Он не удивился бы, пойди из ноздрей пар: все тело ощущало себя так, будто с Исли на руках он пробежал не меньше чем пол-острова. Исли. Ригальдо бережно опустил его на прелую прошлогоднюю листву и ужаснулся, хотя, казалось бы, все и до этого было хуже некуда: Исли весь будто посерел, свежие ткани на лице и груди кое-где полопались, и в маленьких ранках запеклась кровь. Пришлось мучительно долго прислушиваться и приглядываться, чтобы понять, что Исли дышит, а его йоки еще не потухла. Ему срочно нужно было скормить потрохов, как можно больше – пусть даже силой, если не захочет, пусть даже пожевать и вложить в рот, если не сможет сам двигать челюстями. Ригальдо оглядел горизонт и увидел вдали очертания крыш и дымоходов. Он, пожалуй, смог бы пробраться в крайние дома и добыть пару-тройку селян, но не с Исли на руках: его было страшно оставить, но и не удержать на весу одной правой, а если держать левой, то чем тогда драться? К тому же оставался еще один второстепенный вопрос. На многие мили вперед простиралась равнина – поля, луга, сенокосы – с разбросанными по ней земледельческими деревнями и небольшими городами. И если шарахаться голым по лесу было еще ничего, то на этой опушке проходила черта, за которой следовало раздобыть себе одежду. Ригальдо уже готов был взвыть от безнадеги, когда услышал чей-то высокий, игривый смех. Он напряг зрение, завертел головой, но никого не увидел, хотя смех доносился откуда-то неподалеку. Кажется, слева. Ригальдо замер, надеясь, что звук повторится, и действительно – кто бы это ни был, он явно веселился. Смеху вторило куда более тихое басовитое ворчание, хруст веток и шуршание, будто кто-то разгребал руками сухие листья. Кто-то, кто забрел в лес, не боясь скорой темноты, диких зверей и прочих тварей, которые могут таиться в чаще. Труп они, что ли, закапывают? Внутренняя борьба оказалась недолгой: человеческая возня звучала соблазнительно близко. Он пристроил беспамятного Исли между корнями и, крадучись, пошел на звук. Открывшееся за кустом боярышника зрелище на мгновение заставило Ригальдо остро ощутить, какой же он старый и одуревший от постоянной войны мудак. У девушки были густые темные волосы, длинные и такие волнистые, будто она только что расплела косу. Она сидела верхом на крепком парне, задрав юбки и дурашливо упираясь маленькими кулачками ему в грудь, но он все равно прекрасно дотягивался до ее задницы. Лиц почти не было видно. Если кто-то так счастлив в лесу в наступающих сумерках, если кто-то валяется на земле, обжимаясь и тискаясь, то уж наверняка не может сделать этого дома, в постели. Ригальдо почти забыл, как это бывает. Даже не был уверен, что на самом деле знал. Краем сознания он уловил короткую и тусклую вспышку йоки за спиной: Исли очнулся. Ригальдо закрыл глаза и тут же открыл их снова. И выбросил вперед левую руку, молниеносно выращивая когти-щупальца. Даже сейчас, вымотанный и истрепанный, он был слишком быстрым – эти двое не успели ничего понять. Девушка выгнулась, ее руки взметнулись, пальцы заскребли по когтю, пробившему горло, и изо рта с харканьем выплеснулся поток крови, а потом она обмякла и медленно сползла вперед, как-то неестественно выломавшись в пояснице, потому что убивший ее отросток прошел по дуге, проткнув и сердце мужчины. Ригальдо втянул пальцы обратно и вышел из своего укрытия. Такие юные, такие неосторожные и глупые, эти двое прямо-таки благоухали страстью и страхом. Он наклонился, схватил девушку за волосы и поволок к Исли. Единственный глаз Номера Один, с расширенным от боли зрачком, был светло-карего, человеческого цвета: как и думал Ригальдо, у него не осталось ни капли лишней йоки. Сейчас Исли даже не пытался восстанавливаться. – Открывай рот, – коротко приказал Ригальдо и, взявшись за полурасстегнутый вырез девичьей сорочки, рывком разорвал ее до самого пупа. В прореху вывалились налитые, белоснежные груди с крупными сосками. Ригальдо вдруг вспомнил, как в незапамятные времена Исли пытался «быть хорошим» – отлавливал разбойников на большаках, жрал каторжников, – и едва не рассмеялся с неуместной злой мстительностью. Жри, что дают, и не строй из себя черт знает что. Но, взглянув на Исли, увидел, что тот в самом деле силиться открыть рот, и от этого уже треснула кожица на левой щеке. И почему-то это зрелище Номера Один, покорно исполняющего его указания, заставило Ригальдо устыдиться. Вскрытая когтями брюшина была еще горячей. Он рвал кишки на мелкие кусочки, стряхивал на землю нечистоты и пихал этот корм Исли в рот – сперва медленно, надеясь, что он сможет хоть что-то проглотить, а потом все быстрее, шмат за шматом. Исли жадно давился, по подбородку текла кровь и что-то склизкое, прозрачное, Ригальдо пошарил в мертвой девке и нашел для него печень, почки и селезенку – и все это тоже было съедено. К концу кормежки Ригальдо показалось, что бесформенная левая половица лица Исли стала чуть менее напоминать жеванную тряпку. Рот снова раскрылся, но, когда Ригальдо поднес к нему кусочек плоти с живота, губы сжались и Исли едва заметно пошевелил головой, словно пытался показать, что хочет не этого. Ригальдо убрал руку. Исли опять приоткрыл рот, из него вырвался низкий сип, а потом он сказал так, что разобрать было почти невозможно, с огромными паузами между словами, но Ригальдо понял: – Уходи. Они найдут. Тебя. Тоже. Похоже, это забрало у Исли последние из с таким трудом скопленных сил. Его глаз закатился, а голова бессильно свесилась на грудь. Но йоки циркулировала в обезображенном теле, ища новые пути, и Ригальдо не стал его тормошить. – Вот и хорошо, – сказал он вслух. – А то я уж хотел посоветовать тебе завалить ебало. И, вытерев руки о листья, он направился за телом неудачливого кавалера. Во-первых, ему тоже хотелось есть. Во-вторых, одеться даже в эти окровавленные шмотки было лучшим выходом, чем трясти голым хреном, пока не подвернется какой-нибудь одинокий путник. В том, что он станет убивать всех или почти всех, кого встретит, Ригальдо не сомневался. Исли умрет, если не будет есть.

*

Весь их длинный путь с юга был помечен, как красными кляксами, бесчисленными смертями и вонял страхом, болью и выпотрошенными кишками. – В лето господне не знаю какое, – сказал Ригальдо, облизывая окровавленные пальцы, – из леса близ города Геводан вышел Зверь. И стал убивать. Так, святой отец?.. Лежащий у порога крошечной часовни священник с проломленной головой не ответил. Ригальдо присел возле него на корточки, вспорол облачение и шустро раздел труп донага. – Прошу прощения, отче, – сказал он, подтаскивая тело к скамье, на которой перед тем пристроил свою ношу. Ноша, завернутая в сдернутое с аналоя узорное покрывало, беззвучно и жадно раскрыла потрескавшийся, с заедами рот. – Прошу прощения, что вам пришлось полежать в вашем святом месте в чем мать родила, – повторил Ригальдо тусклым голосом и махом отделил руку мертвого священника от всего остального. – Это потому, – доверительно сказал он, – что всего через день до меня дошло, что одних потрохов маловато. Ему нужно отрастить все, значит, он должен все получить. Мышцы, кожу, жир и костную пыль. Часовня благоухала сосновыми досками, ладаном, спертым запахом крови. Снаружи, в благостной роще, тонко звенели комары, а внутри стоял хруст: не приходя в сознание, Исли жадно обсасывал, перемалывал и дробил на зубах мелкие и крупные кости. – Не могу понять, почему на нас не объявят большую охоту, – размышлял Ригальдо вслух в другой раз, разглядывая свое отражение в поверхности рыбного прудка. С хозяевами к тому времени уже было покончено. Карасей Исли сожрал тоже. – Сообразить по убийствам, в какую сторону мы идем, проще простого. Ты что-нибудь понимаешь? Он разговаривал со своим жалким свертком в те моменты, когда не бежал и не потрошил ничьи внутренности. Впрочем, когда бежал и потрошил, тоже разговаривал. Как девочка, заворачивающая котенка в платок, или полубезумная старуха, таскающая на руках полено. Однако после того раза, как Исли попытался его о чем-то предупредить, ответов на свои слова Ригальдо больше не слышал. Практически все время их позорного бегства Исли проводил без сознания. Ригальдо же бодрствовал днем и ночью, приглядывая за этим немым телом и чувствуя, что сходит с ума все больше. – Ты как там? – спрашивал он, откидывая угол порядком замаранного покрывала. Прислушивался к молчанию, придирчиво оглядывал фронт работ и мрачно усмехался: оно росло. На черепе Исли закрылись пробоины, и плоские кости больше не топорщились рваной гребенкой обломков. Правда, костные швы вышли такими грубыми, что Ригальдо не мог не думать, не жмут ли они мозгам Исли. Второе, что его радовало: на грудной клетке выросли ребра, а промежутки между ними затянулись тонкими мышцами и плотными пленками. Тело Исли будто бы торопилось укрыть «в домиках» самое важное, без чего долго существовать было никак невозможно, – сердце, легкие и головной мозг. Потом неожиданно для Ригальдо у Исли открылся второй глаз, и, кроме того, с левой стороны отросли выбитые, выкрошившиеся зубы. И этими новыми, белыми, сверкающими зубами Исли вцепился в руку Ригальдо, когда тот в очередной раз приподнял угол покрывала, чтобы дать ему подышать. – Ай! – Ригальдо взвыл и хлестнул наотмашь, потом подул на посиневшие пальцы. Конечно же, рука была правая. – Вот сука! От удара голова Исли мотнулась набок и безжизненно повисла. Ригальдо замер. – Номер Один, – хрипло сказал он, наклоняясь к свертку, избегая, однако, приближаться вплотную. – Исли!.. – …и-цы, – сказал Исли, откатывая голову назад. – Пожира…тельницы? Ригальдо шепотом выматерился – от неожиданности или невероятного облегчения. Он перехватил свой огромный сверток и принялся укачивать, как ребенка. – Синие тетки? Они ушли. Их здесь нет. Только не вздумай меня гнать, потому что тогда я опять тебя изобью… Исли заморгал опухшими веками. Получилось просто ужасно, но видно было, что он не бредит, что изо всех сил собирается с мыслями. – Запах, – наконец сказал он. – Мой запах. Они идут. Ты… тоже теперь мной пахнешь. – Ага, – сказал Ригальдо, продолжая раскачиваться взад-вперед. – Понятно все. Запах. Слепые бляди идут на твой запах. Что ты им сделал, мудила? Плохо оттрахал? Тонкая и уместная шутка осталась без ответа: Исли снова начал «уплывать». Но стоило Ригальдо бережно положить его на землю – из свертка свесилась длинная прядь слипшихся волос, – как губы Исли еще раз шевельнулись, прежде чем он окончательно потерял сознание: – Оружие на… Порождения… – Ага, – повторил Ригальдо, которому наконец стало понятно, в какое устрашающее дерьмо они вляпались. – Оружие Организации против Порождений. Он огляделся по сторонам. Кажется, они наконец миновали границу земель, за которой кончался разъебанный юг и начинался благословенный Лотрек. Угодья владычицы Запада. – Ты лежи, – строго сказал Ригальдо немому свертку у себя на руках и, спотыкаясь, пошел в сторону деревни, дымы которой поднимались за дальними холмами. – Скоро поешь. А мне надо хорошенько подумать.

*

В дом в самом центре деревни он вошел, практически не скрываясь. Хозяйка как раз накрывала к обеду. Множество крупных и мелких детей занимали свои места за столом, препираясь и стуча ложками. – Мое почтение, – кивнул Ригальдо, перешагивая порог. На нем была чистая, даже красивая одежда. Руку оттягивал кошель. Разбой как побочный эффект охоты для пропитания существенно украсил Ригальдо. Семейство уставилось на него с удивлением. Отец, например, так и замер во главе стола. – Есть разговор, – поманил мужчину Ригальдо. И вышел обратно в палисадник, всем своим видом показывая, что ждать ему некогда. Мужчина, худой и нескладный, выбрался следом, плотно прикрыл за собой дверь. Посмотрел с явной опаской. Ригальдо положил левую руку ему на плечо. А потом и вовсе облапил на глазах у всей улицы, как старого друга. – Как тебя зовут, йома? – тихо спросил он. – Жано, мой господин. – Знаешь, где сейчас обитает Владычица Запада? Йома задрожал. У него натуральным образом затряслись все поджилки. – Госпожа пу-путешествует… Перемещается по лесам… Очень быстро. Иногда я чувствую ее близко, иногда далеко… Господин хочет навестить Хо-хозяйку Запада?.. – Ты ее навестишь, – Ригальдо пихнул ему сложенное в четыре раза золотое с чернью узорное алтарное покрывало. – Передашь ей вот этот подарок. И слова, что Сереброглазый Король-Лев приносит ей свою верность, и гордость, и… В общем, желает выступать в ее армии. – Какой-то грязноватый подарок, – пробормотал йома, отчаянно косясь на тряпку в своих руках. – Убьет. Ригальдо едва заметно удлинил коготь на большом пальце и провел линию у йома за ухом. – Хочешь, кликну селян и покажу им, какого цвета твоя кровь? – Не надо, – йома заморгал. – Жано понял. Дозволено мне будет доесть суп? – Не дозволено, – Ригальдо отчаянно хотелось отвесить пинка, чтоб ускорить его перемещение к лесу, но он сдерживался. И даже пихнул следом за тряпкой в руки йома кошель. – Вот плата. Отнеси жене и наври чего-нибудь. И отдай покрывало Рифул лично в руки, слышишь? Он старался не думать о том, с каким лицом недорослая Владычица Запада будет слушать бредни о верности, как будет гоготать Даф и что они сделают потом с этим убогим. Главное, чтобы он ее отыскал. Чтобы донес парчовую тряпку, пахнущую кровью и потом Исли, прямо к Рифул, и выложил перед ней, и пускай она изорвет ее прямо в клочья. Подарок дойдет по назначению. Тонкая стежка запаха уже будет проложена, и, может быть, слепые твари устремятся по ней туда, где их ждет большое и вкусное Порождение. Немногим позже, убив за сараями даже не пикнувшую птичницу, Ригальдо с покойницей на руках обогнул дома и спустился к оврагу, где в лопухах у крошечного родника припрятал своего спутника. Здесь его поджидал сюрприз: безрукий-безногий каким-то образом перекатился на бок, вернее, вывернул шею и, вытянув язык, ловил капли ледяной воды, фыркая и давясь. Йоки Исли нетерпеливо пульсировала: дай, дай. Ригальдо опустился на корточки рядом с ним, молча напоил его теткиной кровью, стерпел, когда ладонь снова прикусили жадные зубы. На Исли была надетая через голову мужская сорочка, и когда Ригальдо приподнял нижний край, то увидел, что культя торса ниже талии удлинилась и сформировала разворот тазовых костей, а также нарастила кожный мешок, в котором отчетливо прощупывались кишки. Никаких мышц, одно только брюхо. Сейчас тело Исли строило себя исключительно с той целью, чтобы собственные кишки, орган поглощения, не теснились в обрубке. Чтоб можно было еще жрать и жрать. – Охуительная регенерация, – сказал Ригальдо и погладил Исли по плешивой голове. – Как и ожидалось от Номера Один. Ешь, ешь. Потому что сейчас мы помчимся быстрее ветра. Потому что, едва услышав мой дерзкий привет, Рифул может захотеть заявиться… Он ошибся: Рифул оказалось не до него. Потому что спустя всего несколько часов в лесах западного Лотрека разверзся ад, и, если бы в своей человеческой жизни Ригальдо был священником, а не солдатом, он бы нашел слова, описывающие вырастающих до неба чудовищ, поглощающие водовороты безумной йоки, обстрелы живыми снарядами, разрушенные города, деревни и стертые с лица земли леса и холмы как-нибудь повыразительнее, чем просто «случился пиздец». Семь лет назад Ригальдо был бы в восторге от возможности поучаствовать в таком сражении и бросился бы туда со всех ног. Сейчас он с удвоенной скоростью рванул на запад, огибая место, откуда доносились отголоски боя, по широкой дуге. Отчаянно надеясь, что схлестнувшиеся твари успешно переубивают друг друга, и не желая признаться себе, что поступает так не только из-за Исли.

*

Глубокой ночью пошатывающийся Ригальдо вышел к обрыву, за которым заканчивались западные земли. Пахло луговыми травами и морем. Где-то там, внизу, вздыхал и ворочался океан. Справа и слева вдали горели сигнальные огни маяков спящих сейчас прибрежных селений. – Вот мы и добрались до самого края мира, – сказал Ригальдо и подпихнул Исли коленом, чтобы перехватить поудобнее. Последние два дня он нес его на себе в чем-то вроде ременной петли. Это стало возможно, как только у Исли сформировались плечи, зад и что-то вроде зачатков бедер, и здорово нравилось Ригальдо, потому что оставляло ему две функционирующих руки. Исли не ответил. Его голова лежала у Ригальдо на плече. Грязные серые волосы, слипшиеся и сбившиеся в колтун, лезли Ригальдо в рот. – Ты прости, что я тебя сюда приволок, – он пригладил эти лохмы. – Может, ты хотел бы обратно на север – но я не хочу. Мне за почти что сто лет порядком осточертели снега. А в городах много клеймор, и на нас будут охотиться. Он отыскал еле заметную тропинку, вьющуюся вдоль скалы, и принялся спускаться. – Там внизу есть залив, – продолжил рассказывать он, не смущаясь молчания Исли. – Люди живут ловлей. И там у меня… – он вздохнул, потому что выговорить это признание, чтобы не прозвучало хвастливо и глупо, было нелегко. – …что-то вроде жилья. Полежишь там, подлечишься, пока не придешь в норму. А если за нами доберутся сюда, будем драться… Он сделал паузу, посмотрел под ноги, из-под которых с обрыва сыпались мелкие камни. – Отступать-то нам все равно некуда.

* * *

C вечера над берегом нависла влажная духота – воздух стал таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. По спине между лопаток скатывались длинные капли пота, а плотная ткань рубахи прилипала в подмышках. Небо потемнело и затянулось свинцовыми тучами, солнце погасло, точно на него накинули колпак. Море шумело угрожающе и накатывало на берег все ближе, волны приняли коричнево-зеленоватый, пивной цвет. Пронзительно и возбужденно орали чайки. Ригальдо втащил лодку аж в самый внутренний двор, если так можно было назвать жалкий квадрат позади дома, огороженный хилым плетнем, в одном углу которого был свален всякий хлам, в другом находилось кладбище имени двух засушенных грядок, а в третьем сиротливо торчала отхожая будка. Натаскал воды из родника. Проверил, хорошо ли врыты столбики, поддерживающие крышу веранды. Однажды она уже улетела. Исли, выбравшийся на улицу, смотрел на его манипуляции с интересом. Выглядел он неожиданно свежим. Короткая белая шевелюра едва не сияла на фоне черного неба. – Будет гроза? – спросил он. – Угу. Шторм. Ну, и гроза точно будет, – обреченно ответил Ригальдо. Покрутился перед крыльцом, махнул рукой и раздраженно ушел в дом. Попереставлял местами ведра, весла и табуретки, наглухо закрыл ставни в «спальне», сунулся налить себе молока и раздраженно выплеснул его прямо с крыльца. – Скисло! – мрачно пояснил он Исли, который приковылял за ним в дом и сморщился от духоты. – Ну, и чего ты закупорился? – сказал он. – Ладно, слюдяное окно это дурацкое, прежний хозяин поставил, но можно же открыть дверь! И ставни в спальне. – Будет дождь! – огрызнулся Ригальдо. – И молнии! Исли пожал плечами. Наклонился, заглядывая в слюдяное окно. Над морем действительно полыхнула зарница. Чуть погодя раскатисто прогремел гром. Ригальдо почесал грудь и уставился в остывшие угли очага. Перед глазами все плыло. В маленьком домике стало очень темно, темнее, чем он мог бы разглядеть своим измененным зрением «пробудившегося». Он плюхнулся на табуретку. Гром прогремел еще раз, а перед ним жахнула вспышка. – Номер Два, – голос Исли прозвучал совсем рядом. – Что с тобой? Будто издалека Ригальдо услышал свой голос: – Я не переношу грозы. – С чего вдруг? – Исли тряхнул его за плечо, ухватил за подбородок длинными цепкими пальцами, повернул лицо в сторону окна, вглядываясь в глаза. – Не припомню за тобой раньше. – Молнии, – вздохнул Ригальдо. – Яркие вспышки. Мне от них становится плохо. – Ригальдо, – Исли сделал паузу. – Ну что ты несешь. Может, ты голоден? Мало потрохов вчера съел? Ты «пробудившийся». Тебе по херу холод, жара, гроза, ты не болеешь… – Нет, это со мной давно, – Ригальдо поморщился, выкручивая подбородок, чтобы не смотреть в сторону окна, за которым теперь так и жарили белые зарницы. Гром грохотал, не переставая. Что-то шуршало, и не сразу он понял, что это со всей силы по крыше лупит дождь. – С тех пор, как я… умер. Ты забываешь, я не «пробудившийся». Я – его труп. – Так, – сказал Исли, и Ригальдо почувствовал его сильные пальцы у себя на запястье. Исли щупал его кровяную жилу. – А это у трупа – что? – Сердце, – покорно согласился Ригальдо. – И в грозу оно сходит с ума. Оставь, Номер Один. Скоро пройдет. – И много у тебя теперь таких странностей, о которых ты скромно молчишь? – Не много, – с закрытыми глазами признался Ригальдо. – Но есть. – Придурок, – сказал Исли со странной интонацией, – да ты сейчас упадешь. Потянул Ригальдо за собой, по пути уронил костыль, пнул его и допрыгал до спальной клетушки и постели. Ригальдо шел за ним почти вслепую. Голова раскалывалась от ярких вспышек. В спальне Исли решительно распахнул ставни. Ригальдо вздрогнул и поежился. – Падай уже, что ты качаешься, как былинка, – велел Исли и улегся первым. Пристроил голову Ригальдо себе на плечо и принялся легкими прикосновениями массировать ему затылок. Ригальдо закрыл глаза и длинно выдохнул. Осторожно вдвинул между ног Исли колено. – Это меня матушка научила, еще в детстве, – сказал Исли. Ригальдо ощущал льющийся из окна холодный свежий воздух, запах ливня, долетающие до постели брызги и рокочущий грохот беснующегося на берегу моря. – В той, самой первой, «человеческой» жизни. Ригальдо благодарно дышал ему во впадину над ключицей. Он привычно проверил ток йоки в теле Исли и чуть не задохнулся – так размеренно и ровно он сейчас двигался. Ригальдо хотел бы подумать «как раньше», но не был уверен, что раньше Номер Один подпускал его к себе настолько близко в минуты покоя. Голова все еще болела, но лежать рядом с Исли было очень уютно. И даже горячо. – Мне не нравится, когда ты называешь себя трупом, мертвецом, – тихо и твердо вдруг сказал у него над ухом Исли. Его пальцы порхали по затылку Ригальдо, заставляя того жмуриться. Господи, да его просто чесали, как разомлевшего на солнце кота. – Мы прожили разные жизни: сначала людьми, потом сереброглазыми, потом – господами Альфонсо… Теперь мы херня какая-то непонятная, но это все равно жизнь. У тебя бьется сердце. Я чувствую твою йоки. Я могу сказать по ней, когда ты зол, голоден или расстроен. Какой же ты труп? – Но я был им, – устало возразил Ригальдо. Ему не хотелось ссориться, но и лукавства по поводу того, что с ним случилось, он не принимал. – Хочешь ты жми, а хочешь куй. – Был, но недолго. И знаешь, – Исли заговорил еле слышно, Ригальдо пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его слова, – я наделал много всего, но о том, что там произошло… не жалею. И… я приказываю… Он душераздирающе зевнул и замолчал. Ригальдо, подняв пылающее лицо, обнаружил, что Исли смежил веки. – Номер Один? – позвал он, приподнимаясь на локте. Головная боль наконец-то отступила, оставив ему жар в теле и невыносимое томление. Одним быстрым движением он навис над Исли, опираясь на локти. Его возбужденный член натягивал штаны, и он решительно прижался им к бедру Исли, сильно потерся. Ригальдо чувствовал, что взмок и увлажнился везде, где только можно. Господи, он так давно хотел снова сделать с ним это, он ждал, он готов был на что угодно. Хоть как-то. Пальцами. Ртом. – Исли? – жарко и просительно выдохнул он. Какое там. Исли спал, и лицо его в грозовых сумерках было очень бледным и очень спокойным, почти отрешенным. Ригальдо, собирающийся его поцеловать, засмотрелся на тонкую, еле заметную сеть шрамов, пересекающую это лицо. Везде: на носу, на губах, на щеках и на подбородке. Вся левая половина, собранная, восстановленная и склеенная «из ничего». Долгое время они не чаяли не то что вернуть подобие прежней красоты, а просто придать ей приличный вид, такой, чтобы чайки не пугались до усрачки, если Исли надумает выйти на веранду. Ригальдо ткнулся губами в эти еле угадывающиеся шрамы. Исли под ним завозился и отмахнулся, пробормотал что-то вроде «и пса своего убери». Он спал и в данный конкретный миг видел обычные сны, не кошмары. – Спи, – пробормотал Ригальдо, скатился на свое место и яростно почесал ноющие яйца. Гроза ушла в море, оставив после себя только барабанящий дождь.

* * *

Собственную смерть Ригальдо вспоминал куда реже, чем леденящие душу приключения с беспомощным, изуродованным Номером Один. Большей частью потому, что помнить было особенно нечего: Ригальдо дрался с сереброглазой девкой, и она победила его, потому что вдруг оказалась быстрее, злее, яростнее. А потом он почему-то очнулся с ощущением тоски, пустоты и обманутости – как будто тело чужое, и ни рукой, ни ногой не пошевелить, как будто ему в рот пихали землю полными горстями, а ноздри забило пылью. Перед глазами все шел и шел снег – огромные, разлапистые, будто нарисованные ребенком, снежинки неслись снизу вверх, взметенные порывом ветра, а потом снова падали, кружились, отлетали вбок. Мелькали какие-то вспышки, хаотичные и яркие до слез, звенело, лязгало, гремело. А потом… Кто-то наотмашь хлестнул его по щеке. Голова дернулась, искры и сполохи почти ослепили Ригальдо, а потом стало темно. – Эй, Номер Два, – позвал его голос Исли, и Ригальдо наконец-то открыл глаза. Владыка Севера склонился над ним, заслоняя обзор, и лицо у него было… озабоченным? Заинтересованным? Исполненным напряженного любопытства? Ригальдо попытался отодвинуться и понял, что лежит в постели, накрытый кусачим шерстяным одеялом, в какой-то небольшой комнате со сплошь каменными, без отделки, стылыми стенами. В углу валялся плащ Исли – говна кусок, а не плащ, прежнюю вещь в этой куче грязи можно было опознать только по измазанной бурым и фиолетовым, когда-то белой меховой оторочке. Камина не было, но в потолок уходила идущая вдоль стены труба дымохода. Это не был дом Исли – какое-то другое место. Очень хотелось есть. Ригальдо чуял запах: в соседней комнате был ребенок. Не маленький – мальчишка на пороге юношества, еще мягкий и сладкий, но уже с пряным привкусом случайных приступов похоти. Ригальдо хотел поймать его. Опустить лицо ему в живот. Выесть… Пощечина повторилась. – Не уплывай, – резко сказал Исли. Ригальдо постарался сосредоточиться на его голосе. Его белых, сияющих, как те вспышки во тьме, длинных волосах, падающих вдоль узкого лица жесткими прямыми прядями. На своей горящей от его ладони щеке. – Что ты помнишь? Что помнит? Всполохи и лязг. И грохот, потому что когда эта слабачка-воительница не справлялась со скоростью, то сшибала собой дома. Помнит ее перекошенное трансформацией лицо с уродливым разрезом зубастой пасти, клеймор в ее руке. И то, как подумал, что прежде чувствовал себя таким живым, только дерясь с Номером Один. И как понял, что больше не успеет за ней, и последний взмах ее меча, и свою мысль: все правильно, все закончится, как надо. Ригальдо широко распахнул глаза и попробовал поднять правую руку, но ничего не вышло: руки не было. – Да, – подтвердил Исли безо всякого сожаления в голосе. – Твою руку мне собрать не удалось. Я попросту не нашел ее. Значит, все другое он собрал. Все должно было кончится правильно, но ничего не кончилось. – Почему? – спросил Ригальдо, помолчав. Собственные губы, язык, горло показались ему деревянными, как у куклы-марионетки. Исли отошел от кровати, подцепил ногой стоящий у стены табурет и сел, заложив левую стопу за одну из ножек. Он даже сейчас, в этой нелепой позе, казался величественным и задумчивым. Ригальдо было тошно смотреть в одухотворенное лицо Исли, и он перевел взгляд ниже: кисти сложены на коленях, на предплечьях кожаные наручи, талия перетянута поясом с перевязью. Меча не было. – Я был на полпути в Пиету, когда почувствовал, что твоя аура погасла, – начал Исли так спокойно и размеренно, будто заранее подготовил каждое слово. – Мне стало интересно, кто смог убить тебя, Номер Два. Я сказал мальчику ждать меня в ближайшей таверне на южном тракте и отправился проверить. – Мальчику? – переспросил Ригальдо. Он не понимал, не помнил никакого мальчика. Сказанное Исли не имело смысла. Номер Один не стал отвечать. – Когда я прибыл, бой уже кончился, там не было ни души, даже трупы сереброглазых собрали их недобитые подружки. Только руины… и ты. Много тебя. Вспышки, понял вдруг Ригальдо. Та девка разрубила его на куски. И Исли… Исли их… Номер Один долго смотрел в оконце в наружной стене, а потом сказал: – Я подумал, что неправильно оставлять тебя так. Я долго тебя знал, потому решил похоронить. Тогда я собрал все, что нашел – то, что казалось мне тобой, – сложил на свой плащ, совместил, как смог. Эта девка нарубила тебя довольно крупно. И голова была совсем целой. Вот как. Ригальдо слушал отрешенно, как будто это все не о нем, принюхивался: в доме было три этажа и с десяток людей. Чуть позже он мог бы съесть их всех. Наверное, та самая таверна. – Меня всегда поражало, что после смерти тела «пробудившихся» и йома не обращаются назад в людей, – продолжил Исли, начав чуть раскачиваться на табурете. – Как будто это наша истинная сущность. Мне было… неприятно хоронить тебя таким. И тут появилась Присцилла. Я сказал мальчику забрать ее с собой, но она, наверное, сбежала. Она такая своевольная. И Исли вздохнул, будто говорил о любимой дочери, только Ригальдо знал: нихера. Никого этот блистательный ублюдок не любит, и, не будь Присцилла жутчайшей тварью, которую Ригальдо сам до икоты боялся, он бы даже ей посочувствовал. – Присцилла очень чуткая девочка. Она увидела меня, стоящего над твоим телом под какой-то одинокой елкой, и, должно быть, решила, что я в печали. Дергала меня за рукав и показывала на твои останки, и я попытался объяснить ей, что должен закопать тебя, но она воспротивилась. Она умеет настоять на своем. – Исли потер левое плечо. Это не укладывалось в голове: Присцилла напала на Исли, чтобы… что? – Она отобрала у меня нож и разрезала себе руку, и ее кровь… Присцилла размазала свою кровь по всем частям тебя, ты не представляешь себе, как долго она возилась. И части начали притягиваться друг к другу, срастаться прямо на глазах, и спустя какое-то время они собрались в нечто единое. И ты обернулся человеком и задышал. Кровь Присциллы? Что за гребаный бред? Эта тварь что, вообще всесильна?! Ригальдо почти сказал это вслух, а потом до него дошло: нечто единое. Не стесняясь Исли, он откинул одеяло уцелевшей рукой, приподнялся на локте и оглядел свое обнаженное тело. Оно в самом деле было в основном целым – если не считать густой сети толстых багряных рубцов от груди до самых щиколоток. Намного лучше, чем Ригальдо рассчитывал увидеть. Но что же, теперь он обязан Присцилле своим восстанием из мертвых? Голова закружилась, и Ригальдо снова упал на подушку. Поесть. Нужно, чтобы Исли перестал морочить ему голову разговорами и отпустил поесть. Словно решив в кои-то веки проявить немного такта, Исли встал. – Обдумай свое положение, – сказал он. – Оно… необычно. Я скоро вернусь. Как только дверь за ним закрылась, Ригальдо снова зажмурился и в самом деле попытался поразмыслить, что же теперь. Он успешно провалил возложенное на него задание – это несомненно, и это позор, искупить который не так-то просто. Ригальдо не обмануло ни отсутствие Присциллы в обозримом пространстве, ни потрясающе длинный и продуманный монолог Исли – может быть, это был самый долгий их разговор за всю жизнь. Все выглядело предельно просто: если у Исли теперь есть могучая сила, способная не только разрушать, но и, о боже, возвращать к жизни, зачем в его походе на Юг может пригодиться Ригальдо? Какое место ему, куда менее полезному, отведено в завоевательных планах Владыки Севера? Напрашивался один ответ: Исли будет наблюдать за тем, как приживается в нем кровь Присциллы. И не распадется ли Ригальдо в один прекрасный день на те куски, из которых его собрали. Он уже был однажды подопытной крысой и больше не собирался. Аура Исли медленно отдалялась на север: скорее всего, он отправился за Присциллой, где бы она сейчас ни охотилась. Принюхавшись, Ригальдо с сожалением осознал, что и мальчишка из соседней комнаты куда-то исчез. Одежды не было, но он собирался позаимствовать ее у кого-нибудь внизу, в обеденной зале. У старика-хозяина, пахнущего пивом и соленьями, у воняющего костром и самогоном охотника – или, черт возьми, даже у подавальщицы, если после того, как он всех их раздерет и съест, ее наряд будет меньше всего напоминать ошметки. Ригальдо был совершенно уверен, что с такого ничтожного расстояния Исли видел все его действия и чувствовал намерения. И Исли не стал его останавливать.