Всё возвращается или от прошлого не сбежать

      Дорогой сын. Если ты сам, или другой человек когда-нибудь развернет эти листы, всё равно знай, что всё написанное на них — истинная правда, клянусь именем твоим, мой сын, но ты не знаешь, что у меня дороже тебя ничего нет.       Шестнадцать лет я был гордым отцом своего сына. Гакушу радовал меня, рос вместе со мной. Но в дом пришла беда: сын тяжело заболел. Долгое время он не спал и метался в лихорадке с сильнейшей головной болью, пока однажды ночью уснул и просто не проснулся.       Приехал семейный врач, осмотрел и молча вышел из комнаты. Разговаривал со мной неохотно и, уходя, сказал: «Бывают чудеса. Если любите его — молитесь».       Когда я услышал про сонную болезнь — не мог встать с колен, упал головой на его кровать, обхватил руками его руку и молил. Нет, требовал выздоровления ребёнка, жизни его. И вымолил.       Со мной потом не говорили. Разве нужны были мне слова, ведь я ответ и понимал, что сын обречён. Мой Гакушу, моё счастье, единственное, чья жизнь мне нужна. Наступила ночь — последняя, как полагали, у моего сына. Я отпустил прислугу и остался у его постели. Сын продолжал иногда метаться, но едва дышал и совсем осунулся.       Пойми и, прочитав всё, что я пишу дальше, не осуди меня. У меня умирал единственный сын, моя надежда и радость. Где было искать защиты и спасения? Злая судьба, незавидная! Верни мне моего сына.       Не знаю, сколько времени я простоял на коленях, не знаю, где был вообще, но вряд ли на Земле. Но вдруг увидел странный, какой-то необыкновенный сон, находясь в неестественном забытье. Я не испугался и не удивился, будто так и должно было быть, но видел во сне ангела со скорбной укоризной в глазах.       — Не проси о жизни сына, опомнись. Я знаю, зачем он должен угаснуть. Этим ты избавишься от ужасных страданий, — сказал он, но я был готов на всё, главное — чтобы сын жил.       — Но страдать будет и твой сын. Я покажу тебе, на что он себя обрекает, если не отпустишь его, — продолжал он, и я сложил в мольбе руки.        — Он должен жить, — я не слышал его слов, сам мой голос звучал отстранено, словно говорил вовсе не я.       — Тогда гляди. Что бы страшного ты не увидел, знай — всё это постигнет твоего сына, — сказал ангел и повёл меня по длинной галерее. На первой картине сын спокойно спал, натянув на себя одеяло. Выглядел он вполне здоровым.       На второй картине он сидел за столом и не замечал меня, разговаривая по скайпу с, как я понял, одноклассником. Я хотел подойти к нему, но был остановлен рукой ангела. Сын нас не видел и не слышал. Так и должно было быть.       На третьей был изображён класс. Множество ребят стояло и спорило о чём-то. Среди них был и тот, с которым говорил сын. Я узнал его по голосу. Говорили все вместе, и понять, о чём они говорят, было невозможно из-за шума. Но вот на парту вскочил сын и отчётливо заговорил, подняв сжатую в кулак руку. Грозная сила отразилась на его лице. Все слушали его с восторгом, с напряжённым вниманием внимая каждому его слову.       Ангел звал меня за собой. Лицо его из грозного, строгого, становилось скорбным. На четвёртой картине сыну вручали диплом в незнакомом мне городе, в чужой стране. Я потянул к нему руку, но он не видел меня. Я прошёл мимо этой картины очень быстро.       Наконец пятая картина, завешанная полотном. Ангел сурово посмотрел на меня. Стоило ли тогда одуматься, пока не поздно? Ведь всё предначертанное могло свершиться! Но будет ужасное, — я знаю — и это ждало моего сына.       Ангел сдёрнул покрывало, и за ним я увидел кладбище и дату смерти. Мой сын умрёт в возрасте двадцати пяти лет. Я помню, как закричал во сне, и очнулся, сидя у кровати. Мой сын преспокойно проснулся и посмотрел на меня. Я плакал и обнимал его, и… я не могу держать ручку, но должен дописать всё.       Тогда я не смел верить своему счастью, что заслонило собой ночное видение. Я просто благодарил всех подряд. А потом… постепенно сбывалось всё, что показал мне в ту ночь грозный Всадник. Никогда я не рассказывал об этом, и сам боялся вспоминать о кошмаре. Лишь однажды ёкнуло сердце, когда сын в старшей школе, где был старостой, задержался в коридоре перед уроком.       Сын тогда здорово отличился проказами и острословием. Его позвала компания во главе с Рёмой Терасакой, бывшая сыну конкурентами, и велела перестать соперничать с ними и побывать на месте их самих в средней школе, иначе, пригрозили они, сын будет избит, что родной отец не узнает.       «Не пугайте, ребята. Кому помереть от рака, того не запинают.» — ответил сын, смелый язык. Что ж выходит, чувствовал он или знал? Не тогда ли, находясь в беспамятстве, мучило тебя то же видение, что и меня, отца, которого ты не слышал? Кто ответит? И как всё с почти поразительной точностью сбывается! Ты говорил со своим другом, и я узнал его по своему сну.       Помнишь ли ты, сын, как я спросил тебя давненько: «Скажи мне, что вы решили по поводу математиков и экспертов? Зачем вы собирались в классе, о чём говорили? Мне страшно и за твоё поступление! Я чую беду.»       И навсегда упало моё сердце, когда я услышал: «Не бойтесь, за ваших учеников. Мы не причиним им серьёзного вреда, но и отступать мы не можем и готовы на всё. Мы стоим за правое дело. Ну, а насчёт моего поступления в институт — разве не осудили бы вы меня, ваши принципы, если бы я отступился от своей мечты и тем самым предал бы мамину память? Это надо… Не отговаривайте меня… Благословите на всё, что бы не случилось со мной.»       Почти всё из этого видения сбылось, кроме пожалуй даты кончины и выбора профессии. В остальном я понял, что это конец. И он знал это, и всё равно прижался к сердцу, и я благословил его. Пусть будет моя воля и на то. Все муки отца принял я на себя с той болезни — принял и эту, последнюю. Сын сказал: «За правое дело», — и значит это нужно. Те, кто это читает — вы те, к кому я протягиваю мою руку, с кем говорю, быть может и через многие годы, которые протекут с этого часа. Клянусь страданиями, перенесёнными мною, что всё написанное — правда, светлая истина.       Ребята захлопнули дневник ошеломлённые. Значит знал, знал и всё равно удержался, то есть продолжил стремиться на сцену, зная, что это приведёт к трагичному концу. У него там не было друзей, и поддержать его оказалось некому. Он тянулся к свету в кромешной тьме, которая все же его поглотила.       Три простых правила: если тебя не любят — не выпрашивай любви, если тебе не верят — не оправдывайся и если тебя не ценят — не доказывай. Когда ты никому ничего не будешь говорить, вот тогда всё будет хорошо. Говорят, что чем ближе тебе человек — тем меньше ему доверяй, потому что его удары в спину будут неожиданными и куда более болезненными. Диамара поняла это на следующий день, когда увидела Антуана с букетом розовых гвоздик и Талию.       Это похоже на правду. Когда Антуан что-то делает, он знает что застрахован. Но навстречу ему ринулся в ярости Кондратий — тогда не застрахован никто, если он идёт в атаку. Потому что в глазах Анутана не виденье, он не видит всего зла, что с ними случилось, даже не пытается понять, лишь оправдывая девочек.       Кондратий останавливается возле его лица, занося кулак, но опускает руки. Надежда умирает последней. Кондратий ещё секунду медлит и получает букетом по лицу. Преклонение превращает ничтожество в подлеца.       — Ты покрываешь подлость? Тебе она нравится? Потому что дружеская так сказать? Почему ты вечно исходишь из соображения, что Талия с Аликой дурного сознательно сделать не могут? Почему берёшь старт с другой стороны? — град упрёков обрушился на голову Антуана…