Игра Канарейки

Человек слеплен из говна, барышня. Все мы совершаем ошибки. Дровосек Якоб

      Канарейка ударила коня пятками по бокам, он перешёл на галоп, рискуя не заметить в кромешной тьме камень, развилку или путника. На небе не было ни луны, ни звёзд, испуганно вопили козодои. Эльфке бы стоило быть осторожнее, но её переполняла жгучая ярость.       – Мы пришли за розой.       Ирис фон Эверек даже хмурилась как-то мягко и только слегка.       – За той, которую Ольгерд оставил мне, уходя?       – За ней, – кивнул Геральт.       – Я не могу вам её отдать.       – Почему? – спросила Канарейка, сдерживая дрожь в голосе. Третье желание Ольгерда стоило ей слишком много нервов.       Ирис повернулась к эльфке с таким видом, будто заметила её только сейчас. Дикая, взъерошенная, с кровоточащей царапиной, спускающейся с щеки на шею, со ножеством шрамов, один из которых на сердце – такой Канарейка была сейчас.       – Он всё ещё тот же? – Ирис спросила это тихим нежным голосом, и, если бы она была человеком, тревогу, которая поднялась в ней, может быть, и получилось бы скрыть. Но она уже давно не была человеком. – Жестокий, бессердечный и одинокий?       – Прошло много лет, – уклончиво ответила Канарейка.       – Но за что-то ты его полюбила, да?       Эльфка бессильно сжала эфес ведьмачьего меча, висящего на поясе. Теперь что, каждый встречный знает о её слабости к атаману?       Но за что?       Вернее будет спросить – почему.       Потому что таково было её желание. Кого-то умного, сильного и не такого смертного.       Гюнтер О’Дим, очевидно, имел потрясающее чувство юмора.       Канарейка помотала головой – она не могла ответить.       – Эта роза удерживает меня здесь, – Ирис снова говорила с ведьмаком, только иногда бросала короткие взгляды на эльфку.       – Понятно, – кивнул Геральт холодно. – Это – якорь. Но мне нужна эта роза.       Свежий ночной воздух не охлаждал пыла Канарейки, она гнала жеребца через кусты, срезая глупые и длинные петли тракта. Торопиться было некуда, но становилось немного легче, когда ветер бил в лицо, ¬копыта глухо стучали по земле, а дыхание то и дело сбивалось.       Хотелось кричать от злости и бессилия. Мир Канарейки медленно и болезненно переворачивался с ног на голову, она наконец понимала, что то, за что последнюю сотню лет она брала деньги, не имело цены. Никогда. И не могло иметь. Нет такой суммы, за которую можно купить чужую жизнь. Или в данном случае – смерть. Все это было так мерзко, вязко, жутко тяготило, сдавливало сердце в железные тиски, билось в затылок.       Дело было не в Ирис фон Эверек. Вернее, не только в ней.       Жеребец с заливистым протяжным ржанием провалился в канаву с половину человеческого роста глубиной. В неё с ближайшей сопки после затяжных дождей стекла грязь, смешалась с дурно пахнущей водой и размокла.       Конь поднялся на дыбы, только чудом не скинув эльфку со спины, ударил копытами о жижу и прытко выскочил из канавы.       – Я ждала его здесь очень долго. Он не вернётся?       Спросила совсем как ребёнок. Наивно, чисто. Было больно отвечать.       – Нет.       Ирис повернулась в сторону, в молчании долго задумчиво смотрела на нарисованный двор. Ведьмак почти неслышно дышал, замер, как статуя. Эльфка в нетерпении переминалась с ноги на ногу.       – Хорошо, – выдохнула Ирис. – Решай, ведьмак. Ты можешь забрать розу, и я исчезну. Если ты оставишь её мне, я останусь здесь ждать.       – Чего ты будешь ждать?! Он не придёт! – вырвалось у Канарейки.       Геральт свёл брови на переносице. Он, конечно, сочувствовал истории Ирис, но от призрака, духа, держащегося в мире только благодаря розе, можно было ожидать чего угодно.       Она лишь коротко кивнула.       – Я дождусь.       – Она заперта здесь! – воскликнула эльфка, дёргая ведьмака за рукав.       Ирис смотрела на Геральта и Канарейку блёклыми грустными глазами. Она всё ещё ждала Ольгерда.       – Можешь ли ты отдать мне розу? – выдохнул ведьмак.       Мокрая грязь холодила ноги, Канарейку била крупная дрожь. Конь тяжело дышал, впереди на горизонте загорелись рыжие огоньки какой-то деревушки.       Геральт на полпути свернул в сторону Оксенфурта, объяснив это важными делами. Фиолетовую розу он прихватил с собой, как-то холодно пояснив, что хочет отдать её атаману лично. Канарейка не стала настаивать, только молча кивала, чтобы не спустить всю злость, припасённую для Ольгерда, на Геральта.       Жеребец выдохся, задышал тяжело, перешёл на рысь.       Канарейка чертыхнулась, закуталась в плащ и спрыгнула на землю. Пошла по тракту пешком, практически таща коня под узды за собой. Ещё не хватало загнать чужого жеребца.       Эльза сидела за столом, пытаясь наблюдать за партией в гвинт Бертольда и Возняка. Возняк – тот самый лысый детина в татуировках, твердивший всем, что несколько лет назад он пережил «катриону», иногда бросал многозначительные взгляды сначала на «кабаниху», а потом на самого Бертольда. Тогда последний заливался румянцем, отводил взгляд и делал какой-то совершенно глупый ход.       Эльза пыталась бороться со сном – Возняк сказал, что она обязана досидеть до конца этой партии, и только интерес заставлял её оставаться за столом. Ну и ещё то, что Гжегош попросил не приходить её сегодня в комнату – у него были дела с её соседкой. Карман приятно отягощала сотня оренов, и такая глупость, как сон в общем зале, не могла испортить Эльзе настроение.       – Это што такое?! – спросил Бертольд, наклоняясь к самому столу, рассматривая положенную Возняком карту.       – Берсерк.       – Только что был воином.       – Ты видишь карту с грибом? Я положил, воин стал берсерком, сталбыть, цифры выросли дважды.       – Чё это за муть? Я думал, у тебя нормальная колода.       – Это «Скеллиге».       Бертольд нахмурился, взял со стола карту какого-то Мышовура, разглядел её со всех сторон и вернул на место.       – Оно и видно, что «Скеллиге». С такими правилами токмо варвары играют.       – Я энту колоду в Туссенте нашёл.       – Так уж нашёл? – вмешалась в разговор Эльза.       Возняк раскатисто и хрипло рассмеялся в ответ.       – Пусть в своём Туссенте с этой сраной колодой и играют! – попытался перекричать смех Возняка Бертольд.       Дверь резко распахнулась, ударившись о стену. В дом влетела Канарейка с дикими горящими глазами, метнулась к комнате атамана. Распахнула и эту дверь так же резко, замерла на пороге на мгновение, развернулась и рванула к двери в сад.       «Кабаны» растерянно проводили её взглядами.       Эльза глянула на небо, виднеющееся из распахнутых настежь ставень. На улице стояла глухая ночь.       С самого заката беспокойная назойливая мысль билась в голове, не давая сомкнуть глаз. Ольгерд пытался понять, как долго он ещё сможет продержаться подвешенным над ямой с пылающей смолой. Длинные языки пламени уже лизали ему пятки, но всё никак не решались подняться выше, сжечь его до горсти пепла. При подсчётах стоило учитывать, что верёвку, на которой он висел, пилили в двух местах. В одном – он сам, во втором – Гюнтер О’Дим.       Опустилась ночь, и заметно похолодало. Поздняя весна пока не оправдывала себя.       Ольгерд растянулся на лавке, поросшей мягким мхом, подложил под голову руки. Небо было чёрным, - ни одна звёздочка не выглядывала из-за плотного полотна туч.       Из дома доносились приглушённые крики пьяных «кабанов», отвратная игра на свирели и протяжные стоны. К ним примешивалась далёкая песня какой-то полоумной птахи, волчий вой и лошадиное фырканье из конюшни.       От собственных мыслей атаман бежал к этим звукам, прислушивался к словам, пытался узнать поющую птицу. Но ничего не помогало, только невыносимая усталость наваливалась всякий раз, стоило Ольгерду прикрыть глаза.       Послышался шелест травы, тяжёлое дыхание. Атаман ускорился с помощью магии, мгновенно подскочил и остановил острое лезвие в дюйме от своей шеи. Умереть Ольгерд бы не умер, но в перерезанной глотке мало приятного.       Из ладони потекла кровь, капнула на обувь нападавшего. В темноте лица было не разглядеть.       Неизвестный занёс вторую руку, вытащил длинный меч, намереваясь полоснуть атамана по рёбрам. Ольгерд снова ускорился, сделал подсечку, выхватил оружие и отбросил его в сторону. Агрессор начал падать вперёд, атаман схватил его за запястья и завёл за спину. Нападавший вскрикнул от боли.       – Остыла?       Канарейка замахнулась ногой, пнула атамана по щиколотке. Он выпустил воздух сквозь зубы.       – Нет!       – Не в твоих правилах сначала разговаривать?       – А что с тобой говорить, сволочь?!       Атаман отпустил её, легонько подтолкнул вперёд. Канарейка оскалилась, откинула капюшон и выхватила второй кинжал.       Ольгерд развёл руки в стороны, открываясь для удара.       – Давай, – холодно сказал он. – Понятия не имею, что тебя так взбесило, но я ведь пока бессмертный. Со мной ничего не станется.       Атаман говорил это даже с вызовом. Было непонятно, чего он добивался таким образом, но Канарейке вдруг сделалось страшно. Она протёрла лоб тыльной стороной ладони, не выпуская кинжала из руки, села на лавку.       Это уже совсем не тот человек, на которого она была зла.       Ольгерд достал трубку. Возле его лица загорелся красный огонёк, когда атаман её раскуривал.       Несколько минут, пока Канарейка успокаивалась, они провели в тишине.       – Прости.       Ольгерд хмыкнул.       – Я почти испугался.       – А я извинилась.       Атаман плюхнулся на лавку рядом с эльфкой, услужливо протянул ей свою трубку. Канарейка стала быстро, будто задыхаясь, делать нервные затяжки, одну за другой.       Сердце щемило. Прямо так, даже когда Ольгерд просто сидел рядом.       Это что-то ненормальное. Болезненное.       Канарейка дёрнулась и чуть не выпустила из рук трубку, когда горячее дыхание коснулось её шеи. Ольгерд поднялся выше, коснулся носом её щеки и потянулся к её губам. Замер, всё-таки почувствовав острое лезвие у своей шеи.       – Не надо, пожалуйста.       Рука, державшая кинжал, дрожала.       Луна застенчиво выглянула из-за туч, уронила мягкий белый свет на землю.       Ольгерд повернул лицо эльфки к себе. Легко провёл большим пальцем по свежей царапине, пропустил между пальцев короткий неровный локон, урезанный Ключником. Потянулся, поцеловал Канарейку. Она еле успела убрать кинжал, чтобы не оставить на коже атамана ещё один шрам.       Он потянулся, прижал эльфку к себе.       Нет.       Это только желание.       Перед глазами был О’Дим, хитро улыбающийся, смотрящий своими бездонными чёрными глазами.       Канарейка вскочила на ноги, отпрыгнула в сторону.       – Зачем? – выдавила она.       Ольгерд молчал какое-то время, глядя на эльфку, потом встал, смахнул с полы кунтуша несуществующую грязь.       – Распоряжусь, чтобы тебе нагрели воды. Ты вся грязная и, уж прости, смердишь чем-то.       Канарейка слабо кивнула.       – Бадья стоит у меня.       – Не надо...       – Не буду я к тебе приставать, не волнуйся. Посижу пока с ребятами.       – Спасибо.       Атаман зашагал к дому, эльфка поспешила вслед за ним – ночь была жуткой и какой-то неправильной из-за отсутствия звёзд.       Горячую воду для милсдарыни Канарейки сделали быстрее, чем обычно подготавливают при помощи чародея. И уж что этому поспособствовало – строгий приказной тон атамана или вид измождённой эльфки – загадка. В общем, через четверть часа Канарейка, скинув одежду на пол, опустилась в бадью с горячей водой и протяжно выдохнула. Тишина и покой. Ольгерд и правда сел с «кабанами» в зале, потягивая кислое вино.       Канарейка и не могла вспомнить, когда в последний раз лежала в горячей бадье, а не ополаскивалась прохладной водой из умывальника или окуналась в ледяную реку. Но даже теперь из головы не шло то, что те загадочные кошка и пёс сказали перед тем, как исчезнуть.       – Стеклянный человек будет в зеркале, которое нельзя разбить, ведьмак, – сказал пёс просто. Так, будто говорил совершенную, известную всем истину.       – А тебе, Aen Seidhe, – обратилась кошка к Канарейке, – ключи от будущего нужно найти в прошлом. А ключи от прошлого – в будущем.       У эльфки было множество вопросов. О чём они? Что имеют в виду? Какое будущее, что за прошлое? Но демонические стражи, чёрная кошка и чёрный пёс, исчезли, растаяли. Разбился на множество цветных осколков нарисованный мир.       Запахи ударили с нос, звуки стали исходить из определённых точек, а не отовсюду. Геральт, который всё это время был ужасно напряжён, выдохнул.       – У них своеобразные понятия о помощи.       Фиолетовую розу, свежую, будто только срезанную с куста, ведьмак завернул в мокрую тряпицу.       – Я отдам её Ольгерду лично, если ты не против.       – Ты не поедешь со мной?       – Нет, – уклончиво ответил Геральт, направляясь к пролому в ограде, через который они вошли. – У меня дела в Оксенфурте.       Канарейка встряхнула головой. Ей показалось, что ведьмак сказал это голосом О’Дима.       Или не показалось?       Эльфка буравила спину ведьмака взглядом, а внутри неё закипала ярость.       Бертольд жутко стушевался, когда помимо Эльзы, имевшей непосредственное отношение к его ставке в этой партии, к наблюдению за игрой присоединился атаман. Ольгерд фон Эверек крайне редко проводил время с «кабанами» вот так, не давая никаких указаний, просто молча потягивая вино.       Бертольд восхищался атаманом. Он был силён, мужественен, похож больше на каменного исполина, чем на человека. Человеком он в обычном смысле слова вообще не был. Все «кабаны» знали, что их атаман бессмертен, и это придавало им вполне объяснимой силы, даже безумия.       Эльза тоже не привыкла к обществу Ольгерда фон Эверека, напряглась, еле сдерживая благоговейную улыбку.       Все в вольной реданской компании были без ума от их атамана. Это никак не обговаривалось, но каждый, даже самый отмороженный и стукнутый «кабан» видел силу Ольгерда, никогда не пытался посягнуть на его место или ослушаться приказа. И не только потому, что он бессмертен. Фон Эверека будто окружала аура какой-то силы непонятной природы, и каждый, кто находился рядом с ним больше седмицы, видел это.       – Что за чудная колода, Возняк? – спросил Ольгерд.       А Возняк не подпрыгнул только потому, что был тупой. Растянул рот в подобострастной улыбке, протянул:       – Ске-е-елигге.       Бертольд подложил Возняку на поле «шпика» и вытянул из колоды две карты. Уголки его губ дрогнули.       – Интересно, – сказал атаман. – Я бы сыграл как-нибудь этим твоим «Скеллиге».       – Она новая. Мало ешшё у кого есть, какой-то тип в Туссенте придумал.       Бертольд положил на своё поле дорогостоящую карту какого-то чудика в синем шапероне и с лилиями на шее, хохотнул и поднял взгляд на Возняка. У того было ещё оставалось достаточно карт на руке, но в основном – только мелочь. Даже никакого завалящего командирского рога.       Дальше карты на стол ложились одна за другой так быстро, что в промежутках между ударами по столу не успевала проскочить даже мысль. Наконец карты закончились, игроки принялись старательно высчитывать очки.       Возняк вскочил из-за стола, оглушительно ударил по нему ладонями и победно взревел:       – Да-а! А ты говоришь – «муть»! Сам ты муть, чудила! Давай, как догворивались!       Бертольд сглотнул и покраснел как помидор. Забрался на стол, размахивая дрожащими руками, повернулся к Эльзе. Та невольно подалась назад.       – Эльза! – громко воскликнул Бертольд. – Ты освещаешь мою жизнь! – В зале воцарилась удивлённая тишина. Даже Канарейка прислушалась к происходящему за дверью. – Ты называешь меня мальчишкой, и я влюблён как мальчишка! Пожалуйста, прими мои чувства!       Тишина сгустилась. Бертольд по наивности своей планировал, что где-то после этих слов любая порядочная мазель бросится ему на шею с поцелуями. Но Эльза, будто приклеенная к лавке, оставалась сидеть на месте и смотреть на «кабана» большими зелёными глазами.       Атаман прыснул в кубок с вином.       Кто-то из «кабанов» подхватил волну веселья, заржал пьяно, в ответ ему загоготали из другого угла, и в конце концов вся зала наполнилась не очень дружным и стройным смехом вольной реданской компании.       Уши Бертольда запылали, он схватил Эльзу за руку и выволок на улицу. «Кабаниха» не сопротивлялась, поддалась как тряпичная кукла. «Кабаны» заулюлюкали, подскочили к окнам, присвистывая и выкрикивая неприличные стишки.       – Хватит, – Ольгерд резко остановил зарождающееся безумие. Все вернулись на свои места будто пристыженно. Несколько минут в зале висела напряжённая тишина, но она быстро рассеялась, когда из комнаты атамана вышла Канарейка.       Она была одета в чистую одежду, с потемневших от воды волос ещё капало. Вся кровь с лица смылась, но было понятно, что наверняка останется новый полупрозрачный шрамик.       Ольгерд жестом пригласил её за стол.       – Не хочешь партейку в гвинт? – загадочно улыбнулся он.