Твоя гроза меня умчала

В круге света одном

И все происходит стремительно, в ритме свидания, которое дано неожиданно и может быть прервано в один момент, в ритме бешено колотящегося сердца. В. Гаевский «Дом Петипа»

В семь вечера гала-концерт начался номером Алины Малик и Давида Полоцкого. Игорь знал: па-де-де из «Корсара» Полоцкий мог станцевать хоть во сне, не то, что под кокаином. Он следил из-за кулис, как Дэйв дарит Алине свою любовь по роли, и как дарит публике целого себя – сверкающего не одними лишь блестками, а всей своей артистической сущностью. Как выхлестывала из Полоцкого на сцене эта энергия – можно было только удивляться, хорошо зная его в жизни. Нередко он бывал мрачным, всегда – донельзя изможденным, темные круги вокруг глаз не сходили у него даже на курортах. Скрывать своё недовольство он не умел – как впрочем, не умел скрывать ничего, что испытывал. Казалось бы, не лучшее качество для сцены – но сцена меняла всё: Дэйв выходил, и внутри его включался мощнейший свет. Однажды после спектакля руководитель труппы сказал ему, мол, хорошо ты станцевал, на что он ответил едва не с обидой: – А мне не надо хорошо. Мне надо, чтоб все отпали. И сейчас, танцуя затасканное па-де-де, место которому находится в каждой третьей сборной солянке подобного рода, Полоцкий тянул к себе все до единого взгляды. Он предлагал любоваться собой не менее упоённо, чем он сам собой любовался внутренне, и любить себя так же, как сам себя любит, красивого, грациозного, сильного, с шальными огнями в широких зрачках. И, как Давид и требовал от публики – все «отпали»: аплодисменты окатили трескучей волной. Сошел со сцены, наткнулся на Игоря, будто ничего перед собой не видя, обхватил его, положил на его плечо подбородок. – Я ж говорил, всё нормально будет… А ты психовал… От частого дыханья ребра у него ходили ходуном. Игорь осторожно отстранил его. Дэйв возбудит в секунду, и таким образом ослабит струну, что натянута сейчас, перед выступлением, внутри – потому нельзя дать мыслям спутаться от близости разгоряченного тела. Когда Игорь уже переоделся для своего танца, он нашел Полоцкого, чтобы сказать одну вещь – чтобы Дэйв не удивлялся потом собственной плохой репутации: – Зорин знает про кокаин. Он слышал нас в коридоре. – Кокаин? – Дэйв моргнул, словно что-то попало ему в глаза. – А… Да ничего страшного. Зорин простил меня. – С чего это? – Он сказал. – Он дирижирует, когда он мог с тобой говорить! – Сказал. – Полоцкий качнулся с носков на пятки, расплылся в улыбке. – Но не словами… Музыкой сказал – как хорош ты, Дэйв, в этих блядских голубых шароварах. – Больше он тебе ничего не говорил? – Хватит зудеть, а? – Давид толкнул Игоря в плечо. – Ты, блин, сейчас – Аполлон! Тебя раз увидишь, и всё - так и будешь всем, чем попало, глушить тоску о прекрасном… – Ладно тебе, Дэйв. Ты ж меня вчера на пенсию отправлял! Полоцкий распахнул глаза, закрыл рот ладошкой. – Игорь, Игорь… Ты же такой красивый! Тебе нельзя стареть, ты что, охуел? Номер Елагина, сольный отрывок из «Аполлона Мусагета» Баланчина, стоял в начале второго отделения. Когда работал в Нью-Йорке, это была его коронная партия. Она и сейчас нравилась – молодой бог ликует и играет силушкой, красуется, но не перед кем-либо, а сам по себе, оттого, что рожден прекрасным, и свет свой нести предназначен. Пусть сам Елагин уже не молод был, но грим скрадывал возрастные изъяны, а по сути, они и значения не имели. Лишь бы горели глаза, лишь бы внутри жило ощущение, что сошел с самого Олимпа, чтобы предстать перед невидимым множеством глаз – и тогда станешь танцующим Аполлоном, а не предъявишь публике выученную партию своего героя. И вот – музыка Стравинского вьется в застывшем воздухе, вызывая из памяти череду движений – канву, по которой вырисовывается Танец. Но не одни лишь прыжки и вращения, не «ронд-плие-батман», а игра – взгляд в зал, мельчайший поворот головы, почти незаметная оттяжка перед тем или иным па – делает выступление живым, и оттого завораживающим. Немало зависит от дирижера – даст ли он время на это промедление, на красивую позу, почувствует ли, где гнать, где приостановиться, словом, сделает ли так, чтобы музыка и движение на сцене слились, или не сделает – и тогда одно будет мешать другому. В тот нью-йоркский вечер Игорь отчётливо чувствовал, что мелодия точно обвивала тело, не давила временными рамками, не толкала из стороны в сторону с грубостью – она, очень правильно, с алебастровой гладкостью сыгранная, превращала его танец в череду оживших фресок и фигур с греческих амфор. Собственно, он не думал об этом, пока танцевал – сам себе на сцене словно не принадлежишь, и нет места мыслям со стороны. После, обливаясь потом, принимал аплодисменты, и чувствовал опустошенность, почти катарсис – как и всякий раз после удачного выступления. Опустив взгляд к оркестровой яме, увидел дирижёра Олега Зорина, и ощутил прилив благодарности ему – за то, что совместно создали и отдали, за попутный ветер, что надул паруса. Почти рассмеялся, вспомнив Дэйва, который утверждал, что маэстро Зорин простил его и похвалил даже – в музыке! Теперь Игорь сам мог рассказать, как Олег Зорин помог родиться красоте, и сойти ей со сцены к публике – ведь красота тогда называется красотою, когда он отражена – хоть зеркалами, хоть глазами чужими. Спустя час концерт завершился. После аплодисментов, после поклонов, после того, как все-все-все переобнимались, наговорились и стали понемногу разбредаться, Игорь выглянул в пустой зал. За открытым занавесом – необъятный черный провал, а на самом краю этого провала, в оркестровой яме стоял за пультом дирижер Зорин и листал партитуру. Игорь вышел на середину сцены и встал напротив Олега Зорина. В голове мелькнуло: «Может, извиниться за Дэйва, за разговор этот глупый, скандальный, громкий?» Зорин поднял голову от дирижерского пульта. Долго смотрел на Игоря. Под взглядом Зорина улетучилось неудобство за Дэйва. Так стояли и молчали, один – в оркестровой яме, там, где за спиной его чернела огромная пустота, другой – на сцене. Пока это длилось, молчание могло стать неловким и неприличным, но отчего-то таким не делалось. «Он ведь всё про каждого из нас знает, Зорин… Его жестом рождается музыка, которая пройдет сквозь всё, что угодно: сквозь огорчение и неприятие, сквозь усталость – в душу напрямую. И раз он может такую музыку делать, целый оркестр ведя, значит, он знает всё про любого человека, а также знает запредельно высокие сферы. И неужели не поймет дурацкий казус с Давидом?» Олег Зорин назначен был – небом ли, миром? – искусству. И теперь, видя его, Игорь чувствовал, как объединяло их двоих это предназначение: словно в одном круге света стояли. Потому что сам таким же был: разве не он отдал сцене всего себя? Зорин закрыл ноты, и выключил подсветку на дирижёрском пульте. «Он же уйдет сейчас, и его перехватят, и потом к нему точно не протолкнешься» – испугался Игорь. Испугался оттого, что ничего ему не сказал, простоял только столбом эти безумные, полные трепета, минуты. Но что говорить? – Маэстро, – сказал Елагин в растерянности. У него не было хорошо поставленного голоса, как у драматических актеров, и слово это вышло хриплым, драным каким-то, и наверняка оно не вылетело за пределы сцены, но Зорин, который уже уходил, помахал Игорю рукой, улыбаясь. И Игорь почувствовал, как что-то в нем самом завихрилось, пришло в движение – словно перед тем, как буря родится в море, облака начали стягиваться в это место. На улицу вышел взволнованный. Не вышел – вылетел, и дала шального настроя ночь, полная огней. Вместе с тем Игорь ощущал прочную уверенность: что-то случится. Он словно увидел впереди то, что уже предрешено, и успокоился, хоть и слышал нарастающий гул. Хотел пройтись по бульвару, поглазеть по сторонам, чтобы унять волнение, совсем непонятное. Когда уже отходил от концертного зала, на выезде с подземной стоянки остановилась машина. Из здоровенного, угловатого джипа окликнул дирижер Зорин: – Вас подвезти? Недолго тянулись грозовые облака, предвещая шторм, и вот закрылся последний клочок чистого неба на горизонте. Игорь сел в авто к Олегу Зорину, и показалось ему, что под колеса лег путь до звезд. Разгон – и ввысь. – А вы здесь машину напрокат берете? – спросил Игорь, нельзя же продолжать молчать, выставляешься дурак дураком, хотя молчание это великолепно было, наполненное пониманием. И великолепна была неизбежность того, что предрешено – ведь если тучи собрались в зените, значит, родится буря… – Беру. Люблю сам порулить. Не по мне пассажирское кресло. – А в Москве у вас какая машина? Зорин ухмыльнулся, не отводя взгляда от дороги: – «Гелендваген», тонированный… – Крутая... – А удобно-то как, Игорь! Все пропускают, никто не привязывается. Думают, вдруг бандиты едут… А дальше молчали. Молчали и когда приехали в квартиру на Коламбус-авеню – Зорин не отвез Игоря в гостиницу, он, собственно, даже не спросил, куда ему ехать. Литавры и медь слышал Игорь внутри себя, и безумное крещендо это достигло вершины, когда входная дверь в квартиру, не то принадлежавшую Зорину, не то арендованную для него, захлопнулась за ними – а дальше момент тишины, словно замерли на излете, перед падением, и Олег Зорин окинул Игоря взглядом, и шагнул к нему... Словно молодость разлилась в крови, забурлила по жилам: ведь тогда, в двадцать, в двадцать пять, Игорь мог так гореть, мог целоваться взахлеб, забывая и про дыхание, и про разумное соображение. Он нервничал, когда Зорин натягивал резинку. Казалось, близость переменит слишком многое, окрасит действительность новыми красками. Но позволил взять себя – звеня струной под чуткими пальцами, возможно ли останавливаться… От беззащитности перед Олегом Зориным, оттого, что вверил ему себя, и на какое-то время принадлежал ему безраздельно – ощущалась дрожь, едва ли не страх. Зорин сначала очень осторожен был, он медленно-медленно вдавливался внутрь, и кровь вскипала от этого промедления. Игорь сжал зубы и подался назад, причинив себе боль, насадился на член до упора. Ладони Зорина крепко легли на поясницу, сдерживая и направляя, он начал двигаться – пришло вслед за болью такое, что определенно вытрясло бы последний рассудок. Но вскоре выскользнул, шепнул хрипло: – Видеть тебя хочу… И развернул Игоря на спину, сложил надвое – и сталкивались мутные взгляды, губы сминали губы, двое цеплялись друг за друга и летели, как без тормозов под уклон. После – касались друг друга с шелковой нежностью, и целовались так же, будто успокаивая эту страсть, переплавляя её во что-то пронзительное, и снова молчали, потому что слова, которые могли бы сказать друг другу в тот момент, не говорятся вслух. Это были те же слова, что растворились тем вечером, не сказанные в полутемном пространстве зала Линкольн-центра. «Я принимаю тебя» – сказал Зорин тогда одними глазами. Вообще, хорошие дирижеры умеют сказать взглядом немало – Игорь это знал. «Я принимаю тебя» – говорил он теперь Зорину, и взаимность эта ошарашивала, она обнажала не только тела – души… Снова сплелись. Игорь сел на бедра Олегу Зорину, и, выгибаясь в его руках, то падая на него, то почти выпуская его из себя, замечал, как тот любуется им. Видел, как неспешный темп, что он задает, лишает Зорина всякого терпения. Долго он не выдержал: снова, забросив ноги Игоря себе на плечи, вколачивал его в постель. Казалось, что страсть эта сметет всё, и оттого было по-настоящему страшно. От этого страха перед чем-то огромным, что высвечивалось в темноте неверным лучом, перехватывало горло, как и от нежности, от взаимности. Потом Игорь и сам не заметил, как выключился. Проснулся всё так же, в обнимку с Зориным: даже во сне не захотел отпустить его от себя. За задернутыми шторами было светло. Олег спал крепко, и Игорь разглядел его. У него были морщинки в уголках глаз, и чёрные волосы с проседью, и щетина на щеках пробивалась. Он спал, утомившись от любви,от долгого вечера,и на себя вчерашнего был и похож и не похож одновременно. Елагин вспомнил, как прошлым вечером сам танцевал на сцене, а Олег Зорин стоял за пультом и дирижировал симфоническим оркестром. Подумал, что человек этот с мировым именем, и огромное число людей знают маэстро Зорина. А вот сам он Зорина совсем не знает, хотя казалось, что возникло такое понимание, какого мало с кем достигал. Ведь что для него значила эта ночь? Слишком вероятно, что для него значила она куда меньше, чем для самого Игоря, который, не хуже Дэйва Полоцкого с его выходками, поддался порыву, причуде… И чувство ошибки, грандиозной, точно хоровые сцены Вагнера, и такой же оглушительной, сходило на Елагина с плавностью и неумолимо. «И вообще, на что это похоже со стороны? Я, без лишних слов, дал известному дирижеру Зорину на какой-то квартире. Как теперь пересекаться с ним в работе, как смотреть в глаза ему, как не провалиться сквозь землю, когда и он, и я, при встрече невольно вспомнят, как катались по кровати, как хватали друг друга, точно голодные собаки? Тряхнул же, блядь, стариной…» Игорь осторожно выпутался из объятий и встал – Зорин не проснулся. Он оделся и выскользнул из квартиры, и на шумной Коламбус-авеню запрыгнул в такси.