Твоя гроза меня умчала

Хабанера на закате

Как далеки мы от людей той профессии, которая позволяет позабыть все заботы, заперев двери бюро в шесть часов вечера! Шарль Мюнш «Я – дирижёр»

Игорю даже смешно стало через некоторое время. Сбежал поутру от случайного любовника, в зеркальном лифте застегивал пуговки на сорочке, разглядывал себя в отражении со всех сторон – не оставила ли чего-нибудь на его облике эта ночь. И переживал, что Зорин подумает! Да ничего он не подумает, у него концерт за концертом, страна за страной, московский театр под его руководством, ему уж точно не до переживаний, он выкинет из головы всё, что случилось, так не лучше ли самому сделать то же самое? Так и отрешился в суете дня от прошедшей ночи, и голова уже не кружилась, и до Питера рядом был понурый, сонный Дэйв, с которым можно было болтать о всякой ерунде и не возвращаться снова и снова к мыслям о сумасшедшей, не знавшей пределов близости. В Питере и вовсе не осталось времени переживать– в театре полным ходом шла подготовка к премьере. В дополнение к программе «Вечера одноактных балетов» ставили «Кармен» Ролана Пети. Постановщики недовольны были, что сразу два премьера: и Елагин, и Полоцкий, из-за поездки в Америку на четыре дня выпали из репетиций. Теперь приходилось наверстывать. Изначально репетировали с Игорем, а теперь, когда уже начались прогон за прогоном, и общие, и в костюмах – в работу включился Дэйв, добавляя свою хаотичность к всеобщей приготовительной сумятице. Порядок выступлений был распределен «по старшинству»: в первый день премьеры на сцену вышли Игорь Елагин и главная прима театра Вера Акимова, а второй день был отдан восходящим звездам: Давиду Полоцкому и второй год танцующей в театре Маше Котовой. Оба дня – праздничная толпа у входа, за сценой – суматоха, доросшая до наивысшего градуса. Общими усилиями все, от режиссёра до электрика, спускали на воду выстроенный корабль. Только со стороны зрителей премьерный спектакль может показаться гладко прошедшим. С закулисной стороны он – всегда набор непредсказуемых трудностей: ломаются пуанты, разваливаются декорации, реквизит не лежит там, где надо. Как будто выстроенный корабль пустили в плавание, а он тут же попал в бурю, и, треща, клонясь во все стороны, едва не перевернулся. Ещё остались в крови кураж и тревога первого дня, когда Елагин станцевал Хосе – станцевал с блеском, выжал из себя все, что возможно было, и почти всё, что было невозможно, и вот уже новый вечер, и пришел черед других испытать свой триумф. У Полоцкого была минута до выхода, и он с Игорем и репетитором Луиджи стояли в левой кулисе. Дэйв, ссутулившись, вертел в руках черный плащ и покачивался с пятки на носок, весь погруженный в себя. – Удачи! – шепнул Игорь и толкнул Полоцкого в плечо. – Я уже затрахался, – соврал тот, хлопая честными глазами. На нужном такте он с вялой улыбкой шагнул навстречу софитам. Раздались аплодисменты, и Полоцкий – как всегда! – переменился. Вскинул голову, держа руку на отлете, выбежал на середину сцены. Черный плащ развевался за плечом. Игорь не видел лица Давида, но хорошо его себе представлял. «Эй, вы, все – ну-ка любите меня!» – было написано на этом молодом красивом лице. Первый выход Хосе – без танца. Но есть проход, остановка, взгляд – и всё это подать надо так, чтобы каждый в зале забыл либо вдохнуть, либо выдохнуть. Это, кстати, несложно, если ты действительно хорош. Выходишь – сердце начинает стучать сильнее. Танцуешь до онемевших ног, не дышишь – хрипишь, только чтобы чувствовать это. А что – это? Обожание, восторг, желание? Все сразу и много больше, когда сотни взглядов на тебя. Вариация под музыку «Хабанеры» во второй сцене – незатейливая, из небольших туров и двойных ассамбле, но каждое движение рук – как удар кинжалом. В финале прольется кровь, но запах ее уже здесь и сейчас, в этом танце под сухой стук кастаньет. Это красота на острие ножа. Игорь, глядя на Дэйва, намечал его движения плечами, кончиками пальцев. Всё, что бурлило в нём со вчерашнего вечера, понемногу оседало с каждой минутой спектакля. Теперь – приходило ощущение, что дело сделано, галочка напротив «станцевать Хосе Ролана Пети» может быть с удовлетворением поставлена. Он мечтал об этой роли давно, но не подвернулась ни разу возможность её получить. Да и выпади шанс – не решился бы, казалось тогда, что не по возрасту партия. Теперь созрел, и когда худрук сказал ему о намечающейся премьере, не раздумывая, согласился. А, ведь, наверное, стоило и подумать. Когда начали вместе с партнёршей Верой разучивать дуэты с хитроумными акробатическими поддержками, спина сразу напомнила, что ему уже не двадцать, и даже не тридцать пять. Закралось даже сомнение: «А потяну ли?», но постепенно станцевались, и сложные технические моменты «вошли в ноги». Елагин почувствовал, что роль эта – его, что в ней он чувствует себя на месте. Была в репертуаре театра «Кармен-сюита», в ней он танцевал лет пятнадцать назад. Сюжет тот же, но роли совсем другие: простодушный влюбленный солдатик и женщина-Рок. А здесь Рок, судьба – сам Хосе, он направляет руку с кинжалом. Хосе-одиночка, Хосе-убийца – отталкивает и привлекает одновременно. За что его любить? А не любить нельзя. Дело выгорело, премьера удалась – судя по вчерашним вызовам на поклон, которые всё никак не кончались – а Игорь, выходя поклониться, едва не валился с ног, потому что отдал все до последнего силы. Теперь на сцене был Давид Полоцкий, его, Игоря, горе-любовник без царя в голове. Дэйв пропустил весь первый месяц репетиций, отмахиваясь, что все равно он не в первом составе, и вообще ему все это скучно, и некогда, а иногда даже бесит, и плевать он хотел на красавца Хосе, ведь жизнь – блядь, как же это по-русски? – такая быстротечная штука. А когда в один из дней репетитор прогонял с Игорем и Верой танец в таверне, Полоцкий вдруг выскочил в середину зала и вклинился в дуэт. Танец этот – секунд двадцать, не более, но повторяли его снова и снова: пусть без кордебалета, который стучит в этот момент ладонями по полу в такт музыке, и без оркестра, который гремит ударными, но дали жару, будто оказались вдруг на корриде, и на арене взбивали ногами песок. Полоцкий танцевал чёрт-те что в попытках повторить движения Игоря, Игорь чувствовал великолепный драйв, как и Вера, а репетитор их, Вадим, до ужаса похожий на Энди Уорхола, пришёл в восторг: носился вокруг них троих и перекрикивал пианиста: – Танцуйте, коты, танцуйте, как черти в аду выплясывают!.. Тогда-то Полоцкий заинтересовался спектаклем. Выпав из импровизированного трио, он сбросил чёлку со лба и сказал, что Хосе, которого ему предстояло танцевать – просто огонь, а потом сидел в уголке зала и смотрел, как репетировали Игорь и Вера. Он схватил партию Хосе и сунул в карман: быстро запомнил всё, что требовалось запомнить, согласно кивал, когда ему объясняли, какие эмоции должен показать в той или иной сцене – и, лишив роль вторых, третьих смыслов, которые видели в ней постановщики, репетиторы, сам Елагин – превратил своего Хосе в чистый секс. Этого хватило, даже с лишком, для оваций. И сейчас, когда из непроглядной черноты на Полоцкого обрушивались аплодисменты, сложно было не сравнивать его с самим собой; Игорь предавался этим сравнениям, и ледяная пустота разливалась внутри, подкатывая к самому горлу. Чего греха таить, Дэйв был лучше. У него имелось огромное преимущество – молодость. Полоцкий был вынослив, и отлично выучен в своей лондонской школе, и ему не приходилось скрупулёзно следить за формой, не пропуская ни единого класса, а во время спектаклей рассчитывать силы так, чтобы хватило до самого конца. Сейчас все это работало на него – а он отрабатывал полчаса одноактного балета с нескрываемой лёгкостью – точно назло стоящему в кулисах Игорю Елагину. И вдруг уколола, как булавка, невесть как оказавшаяся в костюме, мысль неожиданная и завораживающая: «Сейчас, после такой шикарной премьеры, стоит покинуть сцену». Игорь вздрогнул, осененный этой идеей, и понял, что витала она, между прочим, в воздухе все предпоказные дни, кутала лёгким, прозрачным флёром. Потому на премьере столько было энергии – в последний раз ведь! – и теперь мысль оформилась словами, осозналась, и прочно села в сознание. Ведь лучше, чем сейчас, уже не будет! А хуже – запросто. А соберешь ещё хоть раз себя в кулак так крепко, как ради этой роли – неизвестно, и где сил на это найти? Следовало взглянуть правде в глаза: ему, Игорю Елагину, сорок два, и время его уходило. Но жизнь с уходом со сцены не кончалась: в два театра звали на место худрука, в одном до сих пор надеялись на положительный ответ. Так почему бы не закатить прощальный бенефис, дотанцевав сезон, и не дать никому увидеть, как постепенно, но без остановки, гаснет блеск артиста Елагина? Следующий день премьерного блока снова танцевал Игорь, и это выступление было в разы лучше первого – и кто бы мог подумать, что решение уйти с подмостков придаст столько сил? Но раз уж петь лебединую песню, так не жалкую, и не угасать в финале, а на крещендо заканчивать. На следующий за последним показом день уехали в Гатчину, на дачу к Денису Мельникову, другу Игоря. Денис, когда-то – первый в жизни театральный агент Игоря, теперь – директор продюсерской фирмы, в загородном доме охотно встретил и Игоря, и Давида. Дэйв, впрочем, за полтора часа от Питера до Гатчины, пока Игорь крутил руль своей «Мазды», выхлестал бутылку шампанского из горлышка, и из хмурого недотёпы превратился в хохочущее обаяние. Так и хохотали с Денисом и его женой до ночи за столом в саду, потом в пристройке для гостей Дэйв напрыгнул на Игоря едва не с разбегу, тащил на холодные белые простыни, и Игорь взял его, ошалелого – от выпивки ли, или от радости, что Игорь от него первый раз за много недель не отворачивался… Утро началось воплем Полоцкого: – Тут есть интернет! – Господи, что ты орешь? – Ой. Прости, я удивился… – Удивился он… Игорь пошевелил ногой и скривился от боли. Дэйв, ни слова не говоря, перекатился по кровати ему в ноги, бросил смартфон рядом, взял в ладони ступню Игоря и стал массировать с самым сосредоточенным видом. – Хорошо? Игорь покачал головой. Всё-таки перегрузил себя за дни премьеры. Вчера утром и не было ничего, а к вечеру заболела нога, и Давид не мог не заметить, что Елагин потихоньку хромает. Игорь заложил руки за голову и стал наблюдать за ним – как тихо сияет он, встрепанный, со сна кажущийся совсем-совсем молодым. Давиду явно нравилось то, что он делал. Как бы Полоцкий ни старался – на ногу нормально сегодня не встать, и всё тело – тяжелое, деревянное – словно на несмазанных шарнирах поворачивается. Но при этом на душе безмятежно, настроение – что летнее погожее утро. Значит, правильное решение он принял, раз кажется, что впереди – не тоска по покинутой сцене, а такое вечное утро лета. Взамен усталости и усилий на грани возможного, взамен обезболивающих уколов и спортивных таблеток будет новая жизнь, непривычная, но мысли о ней думались светлые. – Ну, что? – спросил Дэйв, его уже охватывало нетерпение – взгляд его тянулся к смартфону, который лежал на простыне вниз экраном. – Ничего. Ты же не колдун. Всё равно не потрёшь так, чтобы связки срослись по-нормальному, а не как тогда получилось… – Может, и не колдун я. А если так? – Он поднес ступню к губам и поцеловал вызолоченную солнцем кожу. Игорь засмеялся, хотел отдернуть ногу, но Дэйв не отпустил. Теперь уже не растирал – ласкал, заглядывая в лицо, ждал, когда Игорь не выдержит и потянет его на себя. – Ты ведь в интернет хотел. – Ой, да, – Дэйв схватил смартфон. – Мне очень надо кое-что посмотреть. Я полночи не спал, думал об этой фигне. «Конечно, не спал, но думал вряд ли… Губы, бледные всегда, и как нитка, узкие – сегодня припухли и красным налились – от поцелуев, от минета, а ещё оттого, что искусал их – так отчаянно хотел, чтобы я вставил тебе. А я медлил, и распалял тебя и себя самого до предела, я ведь тело твоё знаю вдоль и поперек, в каких местах оно на ласку более всего отзывается...» – И что ты хотел посмотреть? – Театральный вестник Санкт-Петербурга! – провозгласил Дэйв, держа смартфон перед лицом, как конферансье – карточку. – Та-ак, что у нас тут? Современные уроды… Концептуальные уроды… Fucking old stars… Пеньки в нашем лесу и то красивее… О, вот и наша «Карменсита»! Рецензия! Полоцкий ссутулился и стал читать, шевеля губами, и по мере чтения на лицо его находила мрачная тень. – Что там? – спросил Игорь, вытягивая ногу и гладя бедро Дэйва большим пальцем. Дэйв не оторвался от экрана, он несколько раз вдохнул и выдохнул, как кузнечные меха, а потом, как набрался ярости, выпрямился и прочитал вслух: – Воспитанник лондонской балетной школы Давид Полоцкий, вопреки ожиданиям, продемонстрировал вовсе не английскую галантность, а пассионар-ность купчинской шпаны, перемежав-шу-ю-ся для пущего… блядь, Игорь, тут написано – для пущего смеха! Пассионарность купчинской шпаны, перемежавшуюся, для пущего смеха, манерными ужимками танцовщика эпохи барокко! Игорь расхохотался, и не смог остановиться, потому что Дэйв возопил: – Блядь, я даже ведь не из Купчина!.. Игорь выдавил сквозь смех: – Не расстраивайся. Просто кто-то тебя, видно, не любит… – Но не писать же такое! Не нравится – не ешь! Тут и про тебя есть! – Даже знать не хочу. – Надо, Федя, надо. Я и сам про тебя ещё не прочёл. Слушай. У народного артиста России Игоря Елагина роль проработана глубже… разработана ширше… короче, всякий ужасный бред. Даже хуже, чем про меня! Сексуальное инферно Хосе-Елагина зовет и манит… Акцентуация на смерть… Блин, дальше я не могу читать! – Почему? – Потому что там… Боже мой, боже мой. «Сорок два года – ещё не осень, но первые листья уже пожелтели. Елагин отдает все силы, чтобы блестяще справиться с партией. Это ему удается. А вот его альтер эго и сопернику Полоцкому было очень легко в сколь угодно сложных па, жаль только, что кроме собственного времени, ничего он зрителям не отдал». Тьфу! Игорь забрал у Дэйва телефон, сам пробежался глазами по раскидистому тексту. – Дэйв, давай не будем расстраиваться. Тот, кто это писал, недалекого ума, а очень хочет казаться умнее. – Да конечно, тебе-то с чего расстраиваться? Как интересно получается, ты – красавец, роковой гад, секс-машина, а я кто? Цирковая обезьяна?! – С изысканно-удлиненными балетными ногами, как тут написано. – Ну хоть что-то, – протянул Дэйв и неразборчиво выругался. Было видно, что обижен он по-настоящему. Игорь сказал: – Слушай, а что ты хотел? Люди за деньги пишут статьи чистым ядом. Потому что гадости читать всем любопытно. – Не хочу гадости, хочу, чтоб хвалили… Игорь, ведь твоя мама не написала бы так! Мама Игоря Елагина, по образованию искусствовед, работала театральным журналистом – пока пару лет назад не сочла себя, как она говорила, «заслуженной пенсионеркой», и не осела на даче в Жихареве. А в своё время брала интервью у Нуреева, писала рецензии на премьеры Баланчина, даже выпустила монографию о советском балете двадцатых годов, и уж точно не написала бы такой велеречивой ерунды. – Знаешь, Дэйв, раньше была такая шуточка: наш магазин борется за право называться продуктовым. – А такие борются за право называться журналистами? – подхватил Дэйв. – Да я бы их… Ух! Легко, говорите, на сложных па? Ничего я там не отдал? Блядь, они за всю жизнь от себя столько не отдали! На это только смотреть – легко… В возмущении своём Дэйв был забавным, но следом мог оказаться в жесточайшей тоске – с ним уже бывало так после критики, год назад, прошлым летом он расколошматил все вещи у себя дома, прочитав очередной «Театральный вестник». Тогда Елагин отпаивал его корвалолом, потом джином с тоником, а потом Дэйв вытащил откуда-то из бездонного шкафа-купе кусочек гашиша, и вот уже хохотали в разгромленной квартире, среди обломков и осколков, как полоумные. И зияло в красных от гашиша и слёз глазах Полоцкого что-то чёрное, жуткое; пир во время чумы – вот на что нездоровое веселье казалось похожим, и страшно было и за Дэйва, который ни в чём не знал меры, и за себя самого. А потом, в другие такие случаи, уже и страшно не было. Просто свыкся с мыслью, что у Дэйва порой едет крыша. Приноровился к нему, и теперь связь эта – как разношенные ботинки, которые каждый день надеваешь, жаль только, что в основном приносит она проблемы, не считая таких редких моментов, как это утро… Игорь снова повёл пальцем ноги по его бедру, сказал ласково: – Вот, начитался, теперь бесишься. Как и всегда. Зачем было начинать?.. – Нет, между прочим, читать рецензии очень полезно! Только не такие ругачие. Это взгляд на себя в зеркале других глаз. А вот ты – вообще не любишь читать. Ладно рецензии, а какую книжку ты прочитал последней? – Про лечебную гимнастику при спортивных травмах. А ты, Дэйв? – Я читал про голодные игры, – ответил он и помрачнел. – Игорь, опять ты про травму… Два года прошло, ты ведь танцуешь в полную ногу… – Он нырнул под бок к Игорю, обхватил его крепко. – Тебя же починили, правда? Ещё много-много потанцуешь. Мы будем болтаться здесь и там, ты и я, ты будешь танцевать, и я… я тоже, мы ведь больше вообще ничего не умеем… – Дэйв, не мельтеши… Полоцкий отдернулся и улёгся рядом, сверля Игоря взглядом. Сейчас с виду всё было по-старому: препирались хоть и шутливо, но задевая острые углы – как всегда. Только вот расстаться с Полоцким раньше не думал. Тогда казалось, что будут долго-долго барахтаться, как две пчелки, влипшие в сладкую патоку. А теперь сладость приелась, и что внутри, около сердца, горело – всё выгорело дотла, и это утро тоже отдаёт пиром во время чумы, хоть и не так сильно, как та страшная ночь, которая началась истерическими рыданиями, а закончилась истерическим хохотом… «Зачем травишь себя, дурак, зачем хватаешься за изжившее себя? В отношениях – уходя, уходи, не грохая прощальными приёмами, а аккуратно, словно острыми ножницами срезаешь нить». Сейчас Полоцкий мил, а вчера он вдруг ни с чего орал перед труппой, завтра он опять дорвется до наркотиков, будет пропускать репетиции, грубить в ответ, отключать телефон. Все эти вещи предугадать легче легкого. Нежность его и ласка – такие же причуды, как всё остальное, что он порой вытворяет. Вопреки здравым рассуждениям Игорь подтянул Давида к себе и стал целовать – запомнить, что ли, хотелось, или самому забыться? Тот вцепился в него, словно только этого и ждал, прижался горячим телом, его возбуждение, которого хватило бы на двоих, передалось мгновенно Игорю. Не прелюдия – короткая схватка, за ней следом Дэйв отпихнул Игоря, чтобы лечь удобней, раздвинул ноги и привычно расслабился, пуская в себя член, охнул и запрокинул голову, когда Игорь нашёл правильный угол. Он, мотая головой по подушке, дёргал бёдрами навстречу, чтобы получалось глубже и резче – ему так нравилось, а разве могло не нравиться ему, словно созданному для секса… Игорь спустил в него, хоть этого он не терпел. Иной раз Дэйву, чтобы дойти до оргазма, доставало только члена внутри и нескольких движений рукой, но сейчас он надрачивал себе, и его стоило видеть. Игорь отстранился чуть, сжал соски Дэйва и не отпускал, пока тот не выгнулся всем худым крепким телом, не застонал в голос, совсем не помня, что стоит вести себя потише – они-таки в гостях, и окно настежь открыто. Набрызгал спермой на живот – и растёкся в разнеженную позу, так и не сдвинув ноги, оставив на виду выбритый мокрый пах. Он вытер об одеяло руку, потом одеялом этим обтёр живот, хихикнул: – Пиздец простыням... – Вставай. – Не могу… – Дэйв поблуждал глазами по потолку, потом глянул на Игоря и нахмурился. – А что это мы без резинки? Игорь пожал плечами: как вышло, так вышло, хотел было встать, но Давид не дал: опрокинул назад в подушки, стиснул в объятьях. – Ой, Игорь… Значит, ты мне доверяешь… Но вдвоем не страшно болеть. Тогда можно вообще забить на гондоны, – Игорь не мог вставить ни слова, Дэйв залеплял ему рот поцелуями. – Можно любить друг друга до конца, блядь, пока смерть не разлучит нас… – Хватит выдумывать. Всё будет хорошо... Через полчаса Игорь фотографировал Дэйва в саду: изящный балетный принц сидит на качелях среди цветов и зелени, и в волосах его, мокрых после душа, белая лилия из хозяйского цветника. Вспомнился другой момент, который тоже остался на память в виде нескольких фотографий. С месяц назад, когда цвели яблони и вишни, Игорь вместе с Дэйвом ждал в скверике автобус, который должен был увезти их двоих на гастроли, и Давид так же, как теперь, сидел на скамейке, уткнувшись в смартфон, и на голову ему сыпались лепестки с цветущего дерева. Белели они в тёмных волосах Полоцкого – а сам он совсем не радовался нарядному скверу, чудесному утру; его мучало похмелье, и хотел он только одного: выспаться после ночи в клубе. Таким Игорь и хотел его запечатлеть на фото: золотой мальчик в майском саду еле жив, и оттого полупрозрачен и хрупок. Таким был Полоцкий: если не утомлён клубами, так помят в постели, словом, что ни день, Дэйв измученный и усталый. В какой-то мере ему было от чего уставать – едва отлепившись от Игоря да опомнившись после секса, за пятнадцать минут до спектакля он бежал бегом в театр Н., благо жил через улицу. Гримировался наспех и вылетал на сцену, и, к счастью, никто из зрителей и подумать не мог, что чуть ранее Полоцкий, мечась в поту, принимал в себя член. Когда Дэйв наконец оторвался от смартфона и глянул на Игоря, который сел к нему на садовые качели, на лице его расцвела злораднейшая из улыбок. – Чего там, Давид? – Nothing special, Игорь, ващ-ще nothing… Просто художника обидеть может каждый. А художник-то может и сдачи дать… Игорь выхватил смартфон из расслабленной руки Давида и отскочил в сторону. Под ругательной рецензией «Театрального вестника» красовался свеженький комментарий: «зачем писать что в балете легко если в жизни не сделали ни одного па это вобще не легко это пиздец как сложно сдохнуть можно прям на сцене а вы пишете легко сами ногу к яйцам поднять не можете танцевали последний раз тридцать лет назад и ебались тогда же дрочить легко и в журнал писать легко хуйню и не отвечать за свои слова тоже легко хотя можно получить в ебальник даже а попробуй карячиться всю жизнь чтобы стать звездой…» Дальше и прочесть не успел: началась драчка, и экран запрыгал перед глазами. Дэйв не захотел, чтобы Игорь удалил его писанину, и не сдался без боя: вот уже катались по стриженой траве, и лилия выпала из волос. Елагин хохотал и больной ногой пинал Дэйва, который, дыша, как разъярённый бык, вцепился на манер греко-римской борьбы. Пытаясь отобрать свой смартфон, он вопил: – Игорь, миленький, пожалуйста!.. Пожалуйста, не стирай! Я ведь прав… Я правильно всё написал!..