Твоя гроза меня умчала

Сингапур-Москва

Прыжковые па беспокойны, и основной эмоциональный мотив – волнение, волнение беспокойного ожидания, волнение сердца, волнение жизни. Вадим Гаевский «Дом Петипа»

Выступить в Сингапуре на гала-концерте Елагина приглашали с полгода назад. Тогда отказался из-за работы над премьерой, а теперь охватил азарт: захотелось перетанцевать напоследок всё, что можно, раз уж прощание со сценой – дело решённое. Потому согласился выступить, когда вдруг снова пришло приглашение. А потом случайно узнал, что дирижёр концерта снова Олег Зорин. У Игоря и раньше были романы длиной с гастроль, и не однажды случалось работать на сцене с теми, с кем провел случайную ночь. Но на этот раз в тщательно воссоздаваемое спокойствие вгрызалась едва ли не злость: «Проклятущий Зорин снова будет стоять в оркестровой яме, и как столкнешься с ним глазами, так и выплывет в памяти эта картина, где он втрахивает в кровать с таким же точно выражением лица, с каким ведет вверенный ему оркестр в особо эмоциональные моменты… Великие тоже ошибаются, и совсем не обязательно по-великому! Можно и так, устроить бурю в стакане и подпортить жизнь случайному встречному, которому приходится думать теперь о том, как избежать неловкости». Одно было хорошо: Олег Зорин являлся в концертный зал как обычно, с корабля на бал, за полчаса до начала представления. Хоть репетиция с ним отпадала, а после концерта можно было быстро уехать в отель. В конце концов, решил Игорь, ерунда эти двадцать четыре минуты с Зориным, которые вовсе не наедине, а на глазах у тысячи людей, с преградой в виде оркестровой ямы и оркестра в ней. И был весьма и весьма спокоен и к полночи, прилетев в Сингапур, и наутро, когда прогоняли с Верой в тесном зальчике «Юношу и смерть», и днем, когда с той же Верой гуляли по бутикам, и вечером, когда гримировались перед выступлением. Их выход был в начале второго отделения. В антракте рабочие устанавливали декорации, с грохотом тащили стол и кушетку, переговаривались на своем птичьем языке, а посреди сцены на реквизитном стуле сидела Смерть в лимонно-желтом платье и неторопливо канифолила пуанты. Закончив, она распрямилась, откинула волосы со лба, и Игорь залюбовался бездонными, потусторонними глазами на выбеленном лице. Тление и адское пламя, похоть и терпеливое ожидание – вот что были эти глаза! Встретились взглядами и улыбнулись друг другу: она – жадно оскалившись, он – со сладкой обреченностью самоубийцы. То ли палач и жертва, то ли любовники. О, сегодня воздух вокруг них будет гореть, черт возьми! Зазвучала фуга Баха, половины занавеса потащились в разные стороны. Роман со Смертью начался. И закружило водоворотом, понесло над сценой, она – охотница, он – загнанный зверь, руки как черные змеи, каждый шаг – рывок за край… Очнулся от роли своей Игорь на поклонах, когда стоял и пытался отдышаться на шаг позади Веры, уже не Черной гостьи, а грациозной прима-балерины, его постоянной партнёрши в театре Н., а заодно и подруги, близкой и милой. В ушах ещё громыхала, вместе с овациями, зловещая фуга в оркестровом переложении. Игорь глянул на Олега Зорина, и наткнулся на его взгляд, от которого захотелось вовсе не спрятаться за узкую Верину спину и не провалиться сквозь землю. Игорь даже не понял своего чувства, которое мелькнуло, пока они с Зориным смотрели друг на друга, но успел ощутить себя обнажённым под этим прямым, не знающим неловкости взглядом. Точно побывал на короткую секунду в ночи той, в близости, которая меньше всего была похожа на случайный секс, ни к чему не обязывающий, и вернулся назад, где свет в лицо, где нарядный Зорин стучал по пульту дирижёрской палочкой в качестве аплодисментов. Со сцены Игорь уходил как во сне. Не дождавшись никого, с кем поехать в отель, вышел в тропическую жару из концертного зала. С восхитительной пустотой в голове, ловя свое отражение в стеклянных витринах, добрёл до ресторана в конце улицы. Время точно остановилось, а ведь пауза не должна затягиваться, а не то фразы, разделённые ею, оторвутся друг от друга, и тогда не будет стройности, цельности… Когда мимо ресторана потянулась толпа из концертного зала, Игорь набрал номер одного из организаторов гала, Ричарда Бриджа, с которым хорошо знаком был, и будничным тоном поинтересовался, в каком отеле остановился Зорин, если он, конечно, остался ночевать в Сингапуре. Отель по адресу, что Рик дал Игорю, оказался стеклянной громадой, теряющейся в черном южном небе. Лифт мягко взлетел на двадцать четвертый этаж. Игорь нашел нужный номер и постучал в дверь, ощущая, что делает нечто правильное. Щелкнул замок, и Олег Зорин, словно его не удивил поздний визит, поздоровался с улыбкой и посторонился, пропуская Игоря в номер. Да не в обычный гостиничный номер: посреди огромного пространства, отделенного стеклянной стеной от неба и ночного города, стоял белый рояль. – У вас тут прямо по-царски, – сказал Игорь. Зорин рассмеялся: – Ну знаете, здесь нет ни золотых унитазов, ни хрустальной люстры. – Пожалуйтесь дирекции. – Я сам дирекция, – ответил он, и Игорь понял, отчего попал-таки на гала-концерт, от которого отказался вначале. Идея пригласить Игоря и Веру, похоже, исходила от самого Зорина, а Игорь даже не удосужился дочитать список всех организаторов. Какой же идиот, ей-богу, правильно Дэйв обзывает танцовщиков спортсменами без единой извилины… – А хотите, сыграю вам? – предложил Олег Зорин. – А вы играете? – спросил Игорь. Подумал, что ведь дирижеры играют на всём, чем угодно, а уж он и подавно. – Играю, как умею. Упростил немного, под свое умение, ноктюрн фа минор Шопена. Который опус пятьдесят пять, номер один. Вот, послушайте. Он сел за рояль и начал играть мелодию, которую Игорь знал, и даже вспомнил, что она звучала в одном из одноактных балетов Роббинса, что шли в московском музыкальном театре Станиславского – он случайно попал тогда на премьеру. В мелодии, простой и чистой, звучала та высшая откровенность, что не требует слов. Не ошибкой ночь была, и не глупостью! Олег Зорин тогда, в ответ на доверие Игоря, себя настоящего ему открыл, и теперь рассказывал об этом, но не голосом своим, хриплым, и, как наждачная бумага, шершавым, а музыкой. В ответ на ноктюрн следовало дать что-то взамен. Игорь бесшумно сбросил жесткие ботинки и босиком вышел на середину комнаты. Не задумываясь, смотрит ли Зорин на него и что подумает, встал лицом к панорамному окну и стал танцевать то, что шло из души. Ловя мелодию, он сделал несколько пробных па. «Вздох» рукой, вытянуться на высоких полупальцах и медленно отвести ногу в аттитюд … Его отражение в стекле, тающее в сумерках, на бесконечные два такта замерло, почти оторвавшись от пола. Тело точно всегда знало, какой танец сплести под музыку, что охватывала Игоря волею Олега Зорина. Позы, сменяющие одна другую, сливались с аккордами рояля. За стеклом – чужой город в душной тропической ночи, над морем, что чернело дальше верениц огней, озаряли небо сполохи. Молнии? Выходит, буря, что невидимо налетела тогда в Нью-Йорке, из игры воображения приходила в действительность. А значит, всё остальное тоже было по-настоящему… Рояль разбушевался виртуозной вариацией – зря Зорин говорил о своей игре с пренебрежением, играл он отлично. Игорь придал своему танцу энергии: пируэт, несколько прыжков, в которых тело вытягивалось струной, но приземлялось бесшумно и мягко. В ночном небе раскатился гром, в котором утонули аккорды. Следом ливень, стеной, размыл великолепную панораму за стеклом. Зорин закончил играть, уступая стихии место в звуковом пространстве. Игорь в полушутливом поклоне склонился перед ним, взял его руку, жилистую, твердую, и, не сильно-то задумавшись, поцеловал, обдавая дыханьем, частым и жарким после танца, и добавил зачем-то: – Я здесь, Олег, я здесь… Зорин руку не отнял. – Вижу, здесь вы, и никуда пока не сбежали. – Теперь не сбегу. Игорь засмеялся, опустил голову, опершись на крышку рояля. Он не мог сказать Зорину, что чувствовал – боялся произвести впечатление человека, окончательно тронувшегося умом. «Сгораю в этой музыке, которая, благодаря вам, является на свет, и знаю, что смогу возродиться, сгорев – феникс точно. Возродиться сейчас, а потом – безо всякого сомнения – на сцене. Тогда правильно уходить со сцены, когда больше нечего отдать от себя, а если ещё можешь вытащить из души что-то, и силы не иссякли, чтобы выразиться танцем – значит, не пришло время лебединой песни…» – О чем вы думаете? – спросил Зорин, и Игорь опешил, осознав, что затянул здоровенную паузу в разговоре. – Знаете, сложно в сорок два столько танцевать, сколько я танцую. И я… я ведь уйти со сцены собрался. Никому не говорил, но для себя решение принял. А вот сейчас кажется, что сил, как у молодого. – Рано вы себя со счетов списали, Игорь. Танцуйте. Я вот вообще не думаю, сколько мне. Есть силы, и есть возможность делать то, что делаю – и я не останавливаюсь. И жизнь не останавливается. Завтра утром вылетаю в Москву. Из-за разницы во времени у меня будет целых пять часов – для того, чтобы сыграть вечером в консерватории. Играть будем Шостаковича и Брамса. За роялем Гуцулов. Послезавтра в Страсбурге у меня «Лоэнгрин». Через три дня в Вероне «Аида»… Игорь остался на ночь, и так вышло, что вместе с Олегом Зориным полетел наутро в Москву. Просто не смогли друг от друга оторваться, и Зорин заказал через своего московского менеджера ещё один билет на тот же рейс, которым летел, и ждал Игоря в такси, пока тот собирался в спешке в своём отеле, а потом сидели рядом в бизнес-классе, и Олег дремал, касаясь Игоря локтем, а Игорь смотрел в иллюминатор и думал. Шум дождя, и раскаты грома в южном чернильном небе, и ноктюрн Шопена, и хриплый голос Зорина, и его чуткие руки, и он – внутри, с его напором и жаром, всё было, одним словом, правильно. Из нелогичных действий, из смятенья чувств выстроилась изумительная слаженность. Комфортно было и засыпать рядом с Зориным, и просто сидеть с ним в самолете. Потрясающе было отдаваться ему, и плавить его поцелуями, и вот так улетать в Москву вместо Питера ради того, чтобы продлить время, проведенное вместе. Жаль только, времени недоставало: вечером у Олега выступление с пианистом Гуцуловым, а потом Страсбург и Верона, и не представлялось ни единой причины, по какой Зорин мог притормозить хоть на чуточку. Но всё же, ясно было, что от загруженности обоих не заглохнет музыка, что звучала между ними теперь. На концерт Игорь не пошел, хоть Олег и звал: показалось, что либо уснет, либо вовсе издохнет от зубодробительной игры Гуцулова после девяти часов лету. Олег привез его в свою квартиру на Тверской, которая напоминала очередной гостиничный номер: в ней пахло свежим ремонтом, она была роскошной и совершенно необжитой. – Я лучше на тебя вблизи смотреть буду, чем издали, – сказал Игорь, когда Олег упаковывал в чехол костюм, который выбрал для выступления. И сам, будь его воля, не разлучился бы с Олегом Зориным, красивым и в футболке с джинсами вместо смокинга. – Ладно. Поспи, или если хочешь, компьютер включи. Где-то есть книги с прежней квартиры. В коробках. Чувствуй себя как дома, короче... Зорин уехал, и Игорь слонялся по комнатам, и, конечно, не чувствовал себя как дома, странно было бродить одному в этой квартире, неуютной, заставленной какими-то коробками, ящиками, картонными подарочными пакетами. Скорее всего, Зорин недавно переехал сюда, а может быть, и давно, просто так и не разобрал вещи с переезда – эти его легендарные пятьсот концертов в год не позволяли помногу бывать дома. Игорь позвонил Давиду Полоцкому – тот не летал в Сингапур на гала и вообще в те дни не должен был выезжать из Питера. Давид чуть ли не сразу взял трубку, и говорил быстро, суетливо, шмыгая носом за каждой фразой. – И какого хера ты делаешь в Москве? Ты зачем туда поехал? Тут столько новостей, Игорь, столько новостей. Да нихуя никаких новостей! Цирк наш не сгорел. Эти клоуны ещё не разбежались. Худрук меня достал. Постановщики из Берлина – мудаки и уроды. Когда ты, блин, приедешь? Игорь спросил, не сомневаясь, что попадет в точку – Полоцкого он знал хорошо: – Ты что нюхал-то? – Так… – Так – это кокаин или «спиды»? Смешок в трубке, и шмыганье. – Одно из двух, – сказал Дэйв игриво. – Позвоню в театр, – ответил Игорь. – Пусть не пускают тебя заниматься. И вправду нужно было звонить – уже случалось, что Дэйв в амфетаминовом угаре репетировал партии и загонял себя до полусмерти. – А я туда и не шёл. В театр. Нахуй я там нужен такой? Навалилась усталость, какой давно не было, словно тонну кирпичей положили на плечи. – Прости, Дэйв. Я занят, не могу больше говорить. Ты будь осторожен. Я переживаю, вообще-то… – Какая тебе разница, мы же сегодня не встретимся. А завтра приедешь? – Не знаю. – Ох, Игорь. Как же это сказать… Какие отходняки меня ждут!.. Ты уж приезжай скорее – мне ведь будет хуёво. Значит, «спиды», от кокаина не бывало последствий назавтра. Игорь позвонил худруку, потом уснул на кровати Зорина, делать всё равно было нечего, и отсутствие забот сбивало с толку, а разговор с Давидом свёл хорошее настроение к нулю. От Дэйва, лишенного особой чуткости, непросто было отделаться – он считал, что Игорь Елагин закреплен за ним и не замечал никаких перемен. А откровенный разговор мог привести к скандалу на весь театр, к тому, что оставаться с ним в одной труппе станет невыносимым. Так пока и жили: можно сказать, что мирно, но в холоде, не считая той поездки на дачу в Гатчину. А Полоцкий разрушал себя страстно и планомерно, и нельзя было не чувствовать вины за это – хотя вины, на деле, не было, а была своя жизнь, вовсе не отданная чужим капризам и слабостям. А больше и не стоило звонить никому: всё-таки в Москве Игорь оказался спонтанно. Олег явился куда раньше, чем Игорь ожидал: в пол-одиннадцатого вечера. Он втащил в дверь огромную корзину цветов за хрустящую целлофановую верхушку, и показалось, сам смутился из-за этих цветов, что подарили ему на концерте, потому что так и оставил их среди холла, махнул рукой: – Да пусть будут… Зорин, видно, уехал из консерватории домой, едва откланявшись. Он и не переоделся, только закатал рукава белой сорочки, и распустил галстук-бабочку, белая лента ее болталась под воротничком. Вид у него был взмыленный, и какой-то потерянный. Игорь понял, что Олег испытывал – ему самому хорошо знакомо было это чувство. Когда сходишь со сцены, выложившись до конца, внутри тебя зияет полнейшая пустота, которую в первые минуты не заполнить ничем. Потом-то этот внутренний прогал затягивается, и на самом деле, чтобы опомниться, не так много времени нужно, но пока не пройдет это время, в тебе нестройность целого мира. Приходят мысли, что выступление могло бы получиться куда лучше, чем вышло – но ты слишком вымотан, чтобы по этому поводу расстраиваться. Да и не расстроишься по-настоящему, когда публика оглушила овациями, просто к радости и ужасу от произведенного успеха примешивается и легкая горечь: мог бы лучше, мог больше отдать от себя, а не дал… – Как сыграли? – спросил Игорь для приличия. – Старались. А уж что хорошего можно было услышать в "консерве" сегодня – пускай критики пишут... – Зря вы так говорите, Олег, хорошо ведь играли, – Игорь обнял его, ощущая под ладонями мокрую ткань сорочки. Отчего снова "вы"? Вчера на "ты", ведь наводит тоску это "вы" после страсти – а сейчас снова, будто Зорин вернулся не собой прежним, а тем, с кем Игорь мало знаком. – Вы потрясающий дирижёр, Олег. А Гуцулов великий пианист. Так говорите как есть, что играли, как боги! А то – "старались"... Заполняется эта внутренняя пустота теплыми словами, ведь природа ее отчасти и в том, что до конца в себе не уверен – и нет ничего плохого в такой неуверенности, от нее и репетируешь вдумчивей, и вообще, развиваешься... Хотелось говорить и говорить все эти хорошие вещи маэстро Зорину, раздавшему всего себя и оттого в своей усталости великолепному – а кто еще скажет, если он удрал с поклонов, и кого он будет слушать так, как Игоря, в объятьях, сильных и долгих... – Я в вас уверен, Олег, больше, чем вы сами в себе уверены. Потому что вижу вас со стороны. И то, что вижу... – Игорь рассмеялся, сжал Зорина крепче в руках, – По мне – так все в вас прекрасно. – Ох, ладно тебе... А потом – целовались у корзины цветов в холле, целовались в спальне, и у кровати пошвыряли одежду. Тело Олега Зорина было жаркое-прежаркое, и от запаха чуть влажной кожи Игорь сделался что пьяный. Целовал Олега и точно падал в него, ласкал с жадностью, в полузабытьи метался над ним. Перехватил его запястья и опустился вниз – и вовсе закачалось в голове от ощущения, как проскальзывает по губам, по нёбу, по языку твердый член. Вкус оставался солоноватый, бесстыдный, а главное, Зорину эта ласка нравилась, и можно было заглядывать в глаза ему – впрочем, не ища никакой осмысленности, ради того лишь, чтобы и его и себя распалить больше. Потом, держась за колени Олега, под его взглядом вгонял в себя член весом своего тела. Выгорело всё терпение, что медлить давало. Олегу, великолепному маэстро Зорину – отдаваться стоило так, чтобы до тумана в глазах, до оргазма без рук, до полной и безоговорочной капитуляции: вот он я, весь – тебе, принимаю твою плоть и наполняюсь тобой, загораюсь от твоего огня… Упал Олегу на грудь, впился в его плечи и задвигался яростно, едва ли понимая, что причиняет себе боль, что в этом бешеном темпе не продержатся долго оба. Зорин, может быть, в первый раз послушный чужой воле, хватал ртом воздух, и Игорь ловил губами пульсирующую жилку на его горле. Потом лежали рядом, оседала золотая дымка, и чуть подрагивало тело после всего, что случилось. Опустошение совсем другого рода, нежели после концерта, пришло к обоим – ни единой мысли, ни единой тревоги, только бы смотреть друг на друга, и вести беззвучный разговор – ведь в такие моменты и без слов всё понятно… Среди ночи позвонил телефон. Игорь вскочил и вылетел из спальни: звонил Дэйв, а уж что он предпринял, накачавшись амфетамином, и к чему это привело – оставалось только догадываться. К счастью, ничего плохого не случилось – просто Дэйв с приятелем хотел из одного клуба отправиться в другой – только вот мосты развели. Приятель уехал на такси, а Полоцкий шагал теперь домой по ночной улице и хотел говорить о том и о сём, что у него, взбудораженного наркотиками, на душе было. – Мне такие цветы на спектакле передали, Игорь! Еле унёс. Такие вонючие, белые – шик! Наверно, кто-то богатый любит меня. Я думал, вдруг в цветах записка. Расковырял к хуям весь букет – нет записки. Я знаю, что это такое, Игорь. Это альтруисты. Только они так делают. Чистая любовь и никакой записки. Поставил эти цветы к тебе в гримерку – ты ведь альтруист тоже. Правда ведь, Игорь, ты альтруист? Игорь молчал, взбешенный звонком в четыре утра. В трубке слышалось дыханье Давида и даже то, как он топал ботинками по тротуару. Можно было отключить телефон, но какое-то болезненное любопытство заставляло слушать Полоцкого, который после амфетамина никогда заткнуться не мог. – Пи-и-тер! – протянул Дэйв. – С тех пор, как приехал – ненавижу Питер! Эти гнилые дворы, эти стрёмные подворотни, и повсюду, повсюду – финтифлюшки! Лепнины! Карнизы! А эти мосты? Кто это придумал, что простому человеку ночью нельзя попасть куда надо! А ты помнишь, Игорь, как драл меня под «спидами»? Как я рыдал, потому что, блядь, не выдерживал? – Не ори ты на всю улицу!.. – Да плевать я хотел на всю улицу! – крикнул Полоцкий, но голос тут же понизил, дал хрипотцы в него. – Всего две дорожечки, и ты – секс-машина, а твой маленький Дэйв на грани сердечного приступа. Ой, блин, сердце останавливалось! А ты – ты не останавливался! Шире ножки, Дэйв! Подожди, Игорь, миленький, подожди, мне так хорошо, что я точно сдохну сейчас, дай мне утереть слёзы, и слюни, и сопли. Тихо-тихо-тихо, Игорь, любовь моя, вера моя, черт возьми, ты как… ты как поршень от этих «спидов», и мне так невыносимо хорошо… В трубке раздался шум. – Что там такое? – Это я прыгаю по улице, – судя по всему, и правда, прыгал, держа телефон около уха. – Я больше не могу идти. Я вообще не могу ходить по Питеру пешком – так он меня бесит. – А такси? – Ой, я боюсь. Вдруг меня обворуют. У меня маленькая зарплата. Что с меня воровать. И знаешь, что я хочу знать? Почему ты, Игорь, всегда ебешь меня так, словно мстишь мне за всё? Почему ты со мной, как с хрустальным, всего пару раз? Отвечай! – Потому что ты не хрустальный, – тихо, чтобы Зорин не услышал вдруг, сказал Игорь и сгрёб в кулак волосы на макушке. «Было бы очень смешно, если бы я сейчас выдрал клок» – отстраненно подумал он. – Конечно не хрустальный. Я прочный. А ты испытываешь, насколько мне прочности хватит. А ведь может не хватить, слышишь, Игорь, слышишь? – он снова орал, и Игорь чувствовал, что понемногу краснеет от таких разговорчиков дома у Зорина, и надо было всё это заканчивать… Впрочем, потом Дэйв стал ругать театр Н. и тех, кто работал в нём, на что потом перескочил – Игорь и не запомнил, он только стоял, как прилипший, у окна, слушал и крутил край занавески, а когда с Дэйвом наконец удалось распрощаться, понял, что заснуть теперь точно не сможет. Осторожно, чтобы не разбудить Зорина, лёг обратно в постель. – А это кто? – спросил Олег хрипло, почти шёпотом – чтобы говорить со сна нормально, ему надо было как следует прокашляться. Черт возьми, если Олег ревнивый… Впрочем, скрывать от одного его то, что, кажется, знали все и каждый, не было смысла. – Полоцкий. Из театра. Поговорить он хотел. А не спит он, потому что под «спидами»… – Послал бы его. – Так и сделал. – Семь минут посылал? Семь минут! Не так уж и много, а Зорин, как дирижер, прекрасно чувствует время. И врать ему невозможно, во-первых, он поймет, где вранье, где нет, а во-вторых, хотелось ему все-все-все о себе рассказывать… – Я с Полоцким так долго пытаюсь расстаться – не один даже месяц. Как устал от него! Я при нем теперь как нянька – уже и вспомнить сложно, что между нами раньше было. А ведь потрясающе было, как в космос улетали – порой и безо всякой наркоты… Стоило остановиться, но Игорь почувствовал, как что-то хулиганское не дает ему – не хуже Дэйва! – замолчать. – Он меня так зацепил поначалу! Безбашенный, артистичный… А потом чем зацепил – тем и оттолкнул. Он везучий парень: в двадцать пять лет никаких мозгов. Так надо уметь. Я вот не умею. А его жизнь ничему не учит, она для него сцена, где он выпендривается, как можно и как нельзя. Он ушёл со страшным скандалом из одной американской труппы, я перетащил его к нам. Он стал моим протеже. И этим-то я его и испортил. Он не взрослеет, пока вокруг него носятся. И получилось, что получилось: в театре теперь от него вешаются, а я вообще не знаю, что делать с ним и со мной тоже… В темноте выражения лица Зорина было не разобрать, и Игорь подумал, что сейчас он выйдет из себя, и надо бы извиниться. А Олег сказал: – Теперь тебе остается только уйти из театра. – Шутишь?! – Почему же. – С чего это мне – уходить? Пускай сам уходит! – А сам он не уйдёт. Поэтому – ты. Переходи ко мне в театр, у нас маловато премьеров. А не то Полоцкий сживёт тебя с бела света. Ну конечно, Зорин теперь измывается! Игорь дотянулся до его тела, повёл ладонью по горячей коже. – Сманиваете кадры, Олег Васильевич? Не рановато ли мне после двух… трёх ночей, трудовую книжку к вам перекладывать? Я совсем ведь не знаю вас, театр ваш – знаю, а вас – отнюдь нет… Игорь лёг на бок, отвернувшись от Зорина. Даже жалко стало, что красивый жест нельзя расценить всерьез: кто приведёт новым премьером немолодого танцовщика? Зорин сжал его плечо. – Извини. Я уже понял, что ничего не получится. Можно пригласить тебя как guest star, придешь? Игорь поразился – и промычал в ответ что-то неразборчивое. Вот как бывает! За сутки он у Зорина повсюду: в его постели, в его невероятном графике, а теперь Олег зовет в свой театр, хоть и нет в этом настоящей потребности. Олег притянул к себе, и лёг между ягодиц его член, горячий и твёрдый. Игорь хотел скользнуть вниз, чтобы снова ртом ласкать его, ощущая гладкость кожи, ища, где более всего чувствительна плоть, но Олег удержал за плечо, обхватил крепко-накрепко, и вошёл безо всякого сопротивления. Игорь обернул голову, подставляя под поцелуи щёку и угол рта. По правде говоря, было больно, потому что прежде совсем не осторожничали, голодные до близости, угорелые от неё. Игорь хватал воздух сквозь стиснутые зубы. Хотелось, чтобы Олег знал про боль, что причинял сейчас, раскачиваясь внутри: незачем было скрывать её, секс она делала честнее и ближе. В руках Зорина, да ещё под одеялом, было так жарко, что можно было растаять, и Олег сжимал поперёк груди так тесно, что можно было прирасти к нему. Дурацкая, смешливая гордость посвёркивала искоркой: а ведь маэстро Зорин ревнует! К Полоцкому, к жизни той, что остаётся за пределами его видения. А как по-другому, одно это тело, сильное и гибкое – уже повод для ревности, и безо всякого сомнения, Олег захочет обладать им до последней жилочки. И ведь это правильно – отдавать себя Олегу Зорину, это в картину мира укладывается, потому что и боль, и грядущая через несколько часов разлука ничего не портят – до того хорошо…