Твоя гроза меня умчала

На букву «Л»

Стоя там, на эстраде, и отмеривая первые такты симфонии Шумана или Бетховена, вы становитесь мишенью для тысячи взглядов, вы –очаг, из которого каждый черпает свет и тепло. Шарль Мюнш «Я – дирижёр»

Утром даже будильник взвыл не слишком противно и истошно. Пахло кофе, на постель светило солнце, и Елагин встал с охотой, будто выспался вдоволь, хотя сна на всю ночь пришлось часа три. Он принял душ и оделся, и пришел на кухню к Олегу – тот встал раньше, а теперь сидел за столом и перелистывал толстенную партитуру. – Поеду сейчас на «Сапсан» – сказал Игорь. – Выписал себе на час дня репетицию. Завтра в «Лебедином озере» танцую! – Вот как. И у меня завтра про лебедей – «Лоэнгрин». Игорь распахнул окно, впуская свежесть утра, шум города. Высунулся наружу, вдохнул полной грудью. Поглазев по сторонам, повернулся к Олегу Зорину. – Что, улетаешь навстречу белым лебедям? Игорь рассмеялся. – Уже лечу! Зорин улыбнулся и снова вернулся к своей партитуре – в некоторые листы её вглядывался подолгу и пристально, где-то карандашом делал пометки под нотными строчками. Игорь пил кофе, прислонившись к подоконнику, и смотрел на него. Потом поставил чашку, подошёл к Зорину и, взявшись за стул, на котором тот сидел, подтянул его поближе к свету из окна. – Ты чего? – Так освещение классно падает, – объяснил Игорь, он вернулся на место, на котором прежде стоял, и увидел, как красиво и мягко теперь подсветились черты лица Олега Зорина. – Я в этом разбираюсь, – сказал Игорь с гордостью. – Если меня выгонят из театра, я буду работать фотографом на всяких там модных съемках. Зорин подтащил к себе ноты и пожал плечами: – Я ночью уже сказал, куда тебе податься, если выгонят из театра… – Олег, я сделаю фотографию, можно? Маэстро Зорин за работой… – Потом твой Полоцкий увидит её и подобьет тебе глаз. – Нет, не надо, не к лицу ревность… – Игорь достал смартфон и ловил рамочкой кадра Олега с партитурой. В этом летнем утре, безо всяких фильтров цветастом и ярком, Олег Зорин получился на первых кадрах очень серьезным – словно не у себя на кухне сидел, а на собрании руководителей театра. Потом лицо его просветлело. – Так красиво, – сказал Игорь. – Буду разглядывать в поезде. – Ты не опоздаешь на поезд-то? – Если что – я ка-ак побегу! Я бегаю – ух! Я до балетной школы в легкоатлеты хотел. Ой, Олег, такое хорошее настроение… Порой не знаешь, где силы взять, а сегодня – «Сапсан» догоню. Ответ Олега Зорина поставил всё на место – и сколько надо было иметь чуткости, чтобы так запросто объяснить то, до чего Игорь сам не догадался! – Ты отдал премьере всего себя. А теперь восстанавливаешься… – Кармен меня, значит, сгубила? – Ну не сгубила же. – Ты не дал… Потом Олегу позвонили, и он разговаривал, а Игорь ждал, пока он закончит – не уходить же просто так, ни слова не говоря. Маэстро сосредоточен был и деловит, а Игорь чувствовал себя весьма-таки лишним в этом рабочем дне, что начался на кухне за чашечкой кофе, а закончиться должен был в другой стране после нескольких часов за дирижёрским пультом. Елагин взял сумку и встал в дверях. Олег наконец распрощался с собеседником, и спросил уже у Игоря: – Ты телефон мой знаешь? Никакого телефона Игорь не знал – так и уехал бы, словно собирался общаться через флюиды. Он записал номер, сказал: – Я тебе позвоню, когда лебеди у нас с тобой будут… Звонил на следующий вечер и ни единого раза не попал на антракт, чтобы Зорин взял трубку. Может, ему, дирижёру, во время спектакля вообще было не до личного телефона. А «Лебединое озеро» с Игорем Елагиным в роли принца Зигфрида шло своим чередом. Это «Лебединое» было совсем не такое, как все недавние, где танцевал. Выходил Зигфридом примерно раза четыре каждый год, знал роль умом и телом, но этим вечером точно дебютировал, шёл нехоженой дорогой – она и захватывала, и пугала до холодка по спине, и была, без всякого сомнения, усыпана самыми колючими розами. Стоило пройти через боль к финалу, не оборачиваясь, не сбавляя воодушевления ни на миг, и Игорь знал, что энергии на это у него хватит. Когда ждал в последнем акте своего выхода – смотрел на сцену, на кружевной узор танца лебедей, и за музыкой слышался стук колес «Сапсана», который набирал скорость, и по мере того, как он удалялся от Москвы и мчался в Санкт-Петербург, натягивалась до предела нить, связавшая двух человек. Сейчас она звенела от натяжения, эта нить, и на другом конце ее был «Лоэнгрин» у Олега Зорина. Хотелось верить, что и там финал близился, ведь после спектакля нужно будет скорее дозвониться и сказать, что видел внутренним взором, как Олег дирижирует оперой, и картина эта была такая живая и яркая, словно Игорь стоял рядом, или ловил его в объектив фотокамеры. Хотя такого он точно не скажет. Он сам не знал, что станет говорить Олегу: всё, что лезло на ум, вряд ли получилось бы произнести вслух. Но разговор – потом, когда из сценического зазеркалья вернешься на твердую землю, когда из принца Зигфрида станешь обычным Елагиным, спустишься на подземную стоянку и залезешь за руль серебристой «Мазды»… А сейчас – истекает время до выхода на сцену, Олег в другой стране за пультом, и всё, что у них есть на двоих – это музыка. Вагнер, которому Олег Зорин в этот вечер отдан – его музыка сказочная, не похожая ни на что в жизни обыденной, она – латы рыцаря, красивые и тяжёлые, и Зорин жестом своим оживляет их. И тогда с громом, воем и скрежетом из зыбучих песков поднимается гигант и заслоняет собою солнце, тусклое на дымном небе. Он встает и шагает в этой неповоротливой броне, и уводит за собою: за горизонт, в миры странные и причудливые… Скрипки – крылатые бестии, медные духовые – древних богов поступь, голоса не земные – заоблачные, и над всем этим – маэстро Зорин, и глаза его черны и яростны, как бушующее над ночным Сингапуром небо… Между тем, за пять часов, что идёт опера Вагнера, можно здорово замаяться, и, чтобы до финала долететь, а не доползти со спотыканиями – Зорин призывает все силы своей души, собирает волю в кулак – как сам Игорь, проживающий сейчас «Лебединое озеро». Маэстро устал уже весьма и весьма, и у него даже пот с кончика носа капает, но его неудобства малозначимы, потому что сейчас он спускает лавины с гор и вычерчивает в небе молнии. Так смотреть бы, как он перед многими людьми обнажает свое вдохновение, внутренний огонь, от которого невозможно не вспыхнуть. И от красоты Зорина глаз не отвести: открытое лицо, освещённое сценическим и внутренним светом, лёгкие руки сплетают из воздуха музыку, осанка – точно упругий стержень держит худощавое тело. Дотянуться бы рукой до Олега! – а не дотянешься, но только отчего-то сейчас кажется, что держишь его душу в ладонях – то ли оттого, что так ясно представляется он за пультом, то ли оттого, что полтора дня, проведенные вместе, до сих пор не провалились в былое. Поначалу Игорь не придал разлуке никакого значения, но в «Сапсане», наблюдая, как мчится за окном приветливое русское лето, чувствовал запах Олега на коже и вкус его на губах, и сердце, как берег волною, омывало тоской и нежностью. А потом – пустая ночь в пустой постели, и невидимая стена между всей суетой дня и внутренним ощущением себя самого, точно рождавшегося, с болью и радостью, заново… Два дня назад уверен был, что покинет сцену, а теперь уверенность эта шаталась и рушилась: да неужели можно взять да уйти? Не танцевать «Лебединое», которое обо всём, что чувствует каждый человек в любви; не танцевать другие балеты, любой из которых – целая маленькая жизнь; не выходить на сцену, неся, точно Данко, своё пылающее сердце в руке… Как ошибочны бывают устремления, и как сладко понимать, что, претворяя иную идею в жизнь, успел вовремя остановиться!.. Чуть-чуть до такта, на котором выходишь, и стихает разноголосье мыслей, остается только благодарность Олегу Зорину – за то, что собрал по частям и пустил в новый полёт. Впрочем, благодарность – совсем неправильное слово для Олега, правильно сказать, что хотел бы дышать им, как воздухом, и тогда, может быть, никогда не иссякнут силы, чтобы танцевать, чтобы жить… А дальше приходит время ступить вперёд – под сценический свет.