Твоя гроза меня умчала

Синкопированный ритм

Он играет на похоронах и танцах, Все зовут – там и тут. И ни там, ни тут не может он остаться, Снова ждут – там и тут. «Машина времени»

Три дня спустя Игорь оказался в Москве – проездом, он подгадал, чтобы между рейсами получился большой промежуток, потому что Олег Зорин тоже был в Москве, и подворачивалась возможность увидеться. Олег был на репетиции, нужно было взять у него ключи от квартиры на Тверской и там дождаться его. Он сказал, что устроит, чтобы Игоря впустили в здание театра. Игорь прошёл между рядами неосвещенного партера под оркестровую музыку. На сцене сидели певцы на стульях, сзади них громоздились части декораций. Картина, что предстала в воображении, когда Игорь танцевал «Лебединое», теперь обрела плоть: перед его глазами Олег Зорин дирижировал оперой. Может, даже репетировали Вагнера – Елагин на слух не узнал. Но не существом эфемерным, не богом и демоном в едином лице, возвышающимся над стихией, а обычным человеком предстал Олег Зорин, торчавший по плечи из-за бортика оркестровой ямы. Игорь подошел ближе и сел в зрительское кресло. Сложно было отказать себе в удовольствии посмотреть на Олега в работе. Он не расслышал, что Зорин, перекрывая музыку своим хрипловатым голосом, говорил оркестру, да толком и не понял, доволен был маэстро, или не слишком. Да, всё это было значительно – но не важно. А важное состояло в том, что Олега Зорина можно было зачерпнуть из воздуха – и заполнить разреженное пространство. Можно было смотреть на него и улыбаться украдкой – благо никто Игоря не видел, сиденья рядом с ним пустовали, а режиссеры, репетиторы, и бог знает, кто ещё – все сидели большой гурьбой в отдалении. А ещё, даже ничего на оперной репетиции не понимая, можно было в очередной раз удостовериться, что Олег принадлежит своей работе – музыке – целиком и полностью, и здесь, за дирижёрским пультом театра, в котором он главный художественный руководитель, он совсем-совсем на своём месте. Счастье видеть маэстро Зорина выплескивалось, не смешанное с ревностью. Есть право вступать в жизнь Олега – но не тянуть его самого в сторону. Вовсе нет права соизмерять его любовь к музыке с чем бы то ни было. Ревновать – портить золотистую ауру, которая облекла двоих ещё тогда, в роскошном сингапурском отеле. Олегу пришлось ответить на телефонный звонок, он остановил оркестр и отвернулся от пульта. Пока разговаривал, ерошил волосы на макушке пятернёй левой руки. Елагин встал и подошёл ближе. Олег, как заприметил его – с честной широкой улыбкой протянул руку. Выудил из кармана джинсов ключи и вручил Игорю под перекрестными взглядами оркестрантов, не задумываясь о произведенном эффекте. А эффект, как показалось Игорю, был: уходя из зала, он ощущал, что к спине липли любопытные взгляды. «Пойдут теперь сплетни!» – подумал Игорь с раздражением. А как оказался на улице, одернул себя: «Какие сплетни-то? Мало ли, что это были за ключи? У меня же не написано на лбу, что я сплю с маэстро Зориным! Или написано?!» Пообедал в ресторане, а потом, благо времени свободного было достаточно, пошёл гулять к Красной Площади. Когда через входные ворота увидел залитую солнцем, наводненную людьми ширь её – справа Мавзолей, впереди собор Василия Блаженного, подумал – а когда в последний раз бывал на Красной площади? Ведь так давно – девяносто четвёртый, а может, даже девяносто второй… Была зима, и позёмка стелилась по брусчатке, точно в степи, метель сгоняла с открытых мест случайных прохожих – сейчас казалось, что только сам Игорь и Вадик, тогдашний его любовник, плелись по площади наискосок – а больше никого кругом и не было, вообще в то время было не до беззаботных прогулок… Напротив мавзолея Вадик протянул Игорю апельсин – большой, ослепительно яркий среди зимы. – Кстати, с праздником тебя. – С каким ещё?.. – спросил Елагин едва не с возмущением. Какие к черту праздники, если даже на главной площади страны стыло и так непразднично. – Сестренке сегодня три года… Времена после перестройки такими и помнились – словно ветер гулял, не стихая, по улицам и по домам, переворачивал всё кверху дном. Кого замораживал насмерть, кому опустошал душу, а кого отрывал от земли и уносил далеко-далеко… Интересно, что Олег Зорин делал в то время, каково ему жилось, испытал ли он тогда, как сам Игорь, в награду за служение музам – до боли обидную бедность, испытал ли отчаянье и злость от вида полупустых, выстуженных зрительных залов? За кого и за что цеплялся, чтобы не опустить руки от понимания, что брошенные на произвол судьбы люди отвернулись от «классики» более, чем когда бы то ни было? В квартире Зорина Игорь увидел цветную фотографию в рамочке, на которой и не узнал вначале Олега – так он был молод. И, хоть фотографировали его сидящим за пианино, походил он не на студента консерватории, а на тощего весёлого цыгана или пирата: чёрные кудри, папироска в зубах, рукава рубашки закатаны. И рубашка ни дать ни взять цыганская, на голубом фоне – красные маки. В кадре обнимала Олега за плечи дама с бокалом, смотрела вперед призывно и пьяно, и даже ножку одну в оранжевой туфле ставила на табуретку, на которой сидел Олег. Игорь слышал однажды, как сплетничали про дирижёра Зорина, дескать, молодость он провёл «лабухом» в ресторане, да так этим самым «лабухом» по сей день и остался. Игорь забыл тогда этот слушок, потому что не поверил ему ни на секунду. Хотел спросить про это фото, но когда к одиннадцати вечера Олег приехал, улетучилось из головы все, что хотелось и у него спросить и самому рассказать. Не было никакого терпения. Как соприкоснулись обнажённой кожей, уже были у грани той, за которой начинается безрассудство, потому не слишком осторожничал Олег, когда рухнул на Игоря и внутрь его… А как пришли в себя, Игорь спросил про фотографию. Олег улыбнулся, откинулся в подушки. – Моё любимое фото с тех времен... Теплоход «Светлана», восемьдесят шестой год. И страшно подумать: почти тридцать лет уж прошло… – Ты правда играл на теплоходе? – И на теплоходе, и в ресторане. Один играл, и в эстрадном ансамбле. Прямо как в песне поётся: он играет на похоронах и танцах. А ещё на свадьбах, банкетах – чаще всего, на банкетах конечно… – Обалдеть! В жизни бы не поверил, что ты … Такой, каким видишь тебя на сцене, блестящий дирижёр… – Не блестел за пультом в двадцать своих лет? Так не бывает, Игорь. Я дирижированию тогда только начал учиться. Перестал играть в ресторане, когда стал работать кем-то вроде секретаря у одного артиста. Тогда я уже дирижировал, и времени перестало хватать. К тому же чаевых пианисту стали маловато давать – после перестройки всем плевать стало на ресторанного лабуха. Елагин поразился этому Олегу Зорину, с которым совсем не был знаком. В голову не придёт представить маэстро молодым в прокуренном банкетном зале, наигрывающим что повеселее, или что попросят по случаю. – Олег, а всякие идиоты не простили тебе такого прошлого… – Мне недавно из Америки звонил мой бывший учитель. Хотел в сотый раз поругать меня – какой я был дурак, что попортил себе репутацию смолоду. Он прочитал в журнале критику. Там было написано, что художественный руководитель Зорин в своём театре открывает дверь ногой – по привычке той поры, когда играл в ресторане для клиентов валютных проституток. – Там что, и валютные проститутки были? – Самые что ни есть. Гости дорогие сорили деньгами, перепадало порой не только девчонкам, но и пианисту. И знаешь, Игорь, как мало надо было для счастья: соберешь свои чаевые за недельку-другую – целую кучу мелких денег – и купишь в туалете джинсы. Наденешь новые джинсы, сядешь за пианино и как дашь джазу!.. И пускай идёт к чёрту вся политика, от которой тогда спасу не было даже в консерватории. Плевать на неё – у тебя есть всё, что надо: и джинсы, и молодость, и синкопированный ритм… А потом Олег вскочил с кровати, потащил Игоря в гостиную – там у него стояло электронное пианино с немаленьким количеством ползунков, кнопок, как на звукооператорском пульте. Он накинул рубашку, не озаботившись, впрочем, брюками, сел за пианино и «дал джазу». Игорь подтащил стул и сел к нему. Играл Зорин зажигательно, хоть в пляс пускайся. Если замедлялся – поворачивался к Игорю и целовал его, не опуская рук с инструмента. Один из поцелуев так и не перешёл в новую каденцию, не прекратился, когда положено было начаться ей, быстрой, как ливень летом – умолк джаз, рванулись друг к другу, и тогда – совсем уже другой ритм, если угодно, алла бреве [1] – вдох-выдох, толчок-возврат, быстрое и сильное биение сердца… Времени у них было всего четыре часа – потом Игорь уезжал в аэропорт. Четыре часа – меньше, чем длится опера Вагнера, и истекли они быстро-быстро, будто не полагалось почувствовать близость с Олегом сполна – а только огрызок её, чтобы не умереть с голоду. Пока занимались любовью да джазом, пока ели, пили шампанское – чья-то злонамеренная рука точно подталкивала стрелку часов, чтоб спешили, а под конец свидания толкнула её так, что в аэропорт Елагин едва не опоздал, приехал за пять минут до конца регистрации, исцелованный, разнеженный, усталый… Самолёт оторвался от земли и начал набирать высоту. Тело остывало после ласк, после проникновения, тоска царапала душу. Та расселина, в которую Игорь падал – Олег Зорин был в состоянии её перешагивать. Ведь Олегу легко прощаться было, и Игорь сделал вид, что ему тоже легко. Маэстро перелистнёт этот день, как страничку в своей партитуре, и дальше помчится – а вот сам Игорь долго не сможет выбраться из часов, проведенных с Олегом вместе… Вылечили гастроли в Болгарии, в которых совершенно переключился, выгнал тоску и ревность прочь, и родной Петербург, который Игорь любил больше любого другого города, обожал возвращаться в него откуда угодно, особенно летом, когда Питер прекрасен был светлым неспокойным небом, зелёными скверами, залитыми солнцем набережными. Встречи с Олегом Зориным были короткими, как взвизг тормозов – маленькими остановочками Зорина-локомотива. И были они весьма частыми: ни Игорь, ни Олег не отказывали себе в радости, едва освободившись, скататься на несколько часов из Питера в Москву, из Москвы в Питер. Ещё Игорь два раза подряд ездил к Олегу в Германию. В Гамбурге из окна гостиницы видны были порт и стоящие в нём корабли. Через день Игорь из Москвы слетал в Берлин – там успели даже сфотографироваться на Шпионском мостике, благо отель был на штрассе неподалёку, и провели, как на конспиративной явке, у Олега в номере ослепительные три часа... В болгарскую Варну Олег приезжал к Игорю, и свидание получилось дурацкое. Он опоздал на весь спектакль, в котором Игорь танцевал. А после выступления Елагин чувствовал себя отвратительно – едва стоял на ногах от усталости, да ещё и давление упало. Он уснул в машине – так крепко, что Олег не сразу смог его разбудить. А потом не пошли даже в гостиницу, потому что времени осталось – всего час до отъезда Олега. Провели этот час в парке. Молчали. Пахло розами, которыми Болгария богата сверх всякой меры. На небе зажглись звёзды, на земле фонари. Не было сил дотронуться до руки Олега Зорина, Игорь лежал на траве и смотрел на него, и этого казалось достаточно – души-то сплетены, души и в разлуке соприкасаются. А с тем, что разлуку хоть ешь большой ложкой, так легко смиряться, когда своего тела почти не ощущаешь – будто растаяло оно наполовину, перевелось на солёный пот, и стало совсем бесплотным и легким, каким и должно казаться в танце… Так прошёл почти месяц: на репетициях, классах, выступлениях, в согласии с участью, что целая ночь вдвоем с Олегом Зориным – недостижимая роскошь. А у того начинался большой проект: благотворительный фестиваль «Из Москвы в Петербург». Открывался он в Москве, а потом Олег со своим оркестром последовательно давал много-много концертов: в Твери, Волочке Нижнем и Вышнем, словом, каждый день, а то и дважды в день, в каждом более-менее приметном городе по дороге от Москвы до Питера играли они симфоническую музыку, а завершающий концерт назначен был в филармонии Санкт-Петербурга. В один вечер Игорь сидел дома и смотрел в интернете, как поехать в эти небольшие города, не затратив при этом целые сутки. Позвонил Олег Зорин: – Игорь, а ты можешь в окно посмотреть? У сердца словно птица вспорхнула и взмыла ввысь. Во дворе впихивался на парковочное место чёрный «Гелендваген» Зорина. – Ух, ты! – крикнул Елагин в трубку от неожиданности. Олег вылез из машины, помахал рукой, не отрывая от уха телефона. – Вижу, вон ты, беленький… Страшно было спрашивать, сколько на этот раз в графике маэстро отведено времени на Игоря – он и не спрашивал. Как закрылась входная дверь за ними, так нельзя было медлить, полыхнуло желание, как сухое дерево, следующая минута – в спальне, другая – раздеты, следом – Олег прижал к простыням, и Игорь дрогнул – нежданная близость была острее прежних. И перед глазами Игоря – хоть он и успел включить свет, когда Зорин втолкнул его в спальню – стояла тьма, удивительная, непроглядная. В ней вообще ничего не было, кроме Олега, который губами укрывал каждый поочерёдно сосок, пока они не заалели, не заострились, потом ниже и ниже спускался, точно не хотел обойти ни одного уголка тела, точно хотел знать Игоря ощупью, как знает он руль машины или фортепианные клавиши. Распалённый ласками, Игорь вцепился в простыни и охнул, когда Зорин проскользил губами по его члену вниз и снова наверх. Это ощущение, пробирающее насквозь, и зрелище того, что Олег, впервые за всю их связь, брал в рот – всё было так безрассудочно, так безупречно… Туман кутал голову. Зорин, лаская плоть горячим ртом, обдавал дыханием пах. После оргазма, который разгорелся почти мучительно и выкрутил тело – приникли к губам Игоря, от частого дыхания высохшим, мокрые губы Олега, отдающие вкус семени… Можно было направить твёрдый член любовника в себя, но захотелось иначе: Игорь сплюнул в ладонь и пустил руку вниз, меж двух разгорячённых тел. Недолго вёл Олега к высшей точке: скоро напряжение взорвалось судорогой, стоном, излилось в ладонь влагой. Не слишком соображали, что делали: только бы добраться до вершин, а может, напротив, до глубин взаимности, перепутаться в крепкий узел, когда точно одно на двоих тело на головокружительных волнах выгибается. Игорь поднес руку к губам Олега Зорина, и зажмурился – ведь невозможно было смотреть, как тот слизывал сперму с перепачканных пальцев. Но открыл глаза, и, хоть кровь прилила к щекам, не сводил взгляда со своей мокрой ладони. Потом подтянул Олега к себе и целовал так нежно, насколько умел, горячие припухшие губы. Лежали рядом, перетекая друг в друга, точно сообщающимися сосудами стали. «Маэстро определённо голову потерял. Я-то всякий раз схожу с ума от него. Когда он только раздевает меня, я уже готов на всё, и так повелось с самого начала, но ведь сегодня всё не так: от близости Зорин пьян куда больше, чем я сам…» – Олег, когда ты уедешь? – Утром. – А почему ты на «гелике»? – Удобней на своей машине между городами фестиваля ездить. Там же всё близко. Только утром, боюсь, надо будет на «Сапсан» и в Москву. К нам главный спонсор театра приедет. Игорь прижался теснее. Если Зорин не устал до запределья, то потихоньку заведется от ласки. Раз уж он примчался в Питер – хотя расписаны его дни по часам – глупо растрачивать ночь на сон, и хотелось плавиться от жара, и шалеть от беззащитности, когда Олег станет вдавливаться внутрь, и дойти до исступления под ним – только позже чуть. Олегу пришлось ответить на телефонный звонок. Обсуждали программу концерта. Речь зашла про «Болеро» Равеля. «Болеро» Игорь знал, был балет Бежара на эту музыку. Весьма и весьма для солиста сложный – повторяющаяся мелодическая линия, и по ходу её сложно не спутаться. «Болеро» – музыка-восхождение до высот. Вопреки названию, не испанщина, но шаманство, почтительный и одновременно страстный разговор с духами. – Ужасно сложная штука, – сказал Олег. – Много лет я боролся с Равелем, и никогда «Болеро» мне не давалось. Мелодия повторяется, а каждый повтор не такой, как предыдущий. Такое медленное-медленное нарастание. Хотел бы я медленное! Надо со всей силы сдерживать оркестр, чтобы не гремели раньше времени. Но это сначала надо себя удержать, а попробуй удержи… В середине пьесы «форте», в конце – штукатурка с потолка сыпалась… – Есть балет на эту музыку, – сказал Игорь. – Тоже не из простых. – Я видел, ага. Балерина на столе танцует. Хотел бы я тебя увидеть в этой постановке, вот это было бы… Мечта! Жаль, поставлено на женщину. Игорь вспомнил, что у Бежара в «Болеро» танцевал Хорхе Донн. И как танцевал! Точно отдавался каждому, кто смотрел на него. – Есть мужской вариант этой партии. – Правда? Как здорово, Игорь. Сидел бы я в первом ряду партера, и смотрел, завороженный, на тебя. – А там есть, от чего заворожиться. И ты пришёл бы с охапкой роз, чтоб потом швырнуть мне под ноги. Смог бы через оркестровую яму букет перебросить? – Да запросто. Если договорюсь с правообладателями, ты станцуешь в театре у меня «Болеро»? – Когда? – В следующем сезоне. И говорил он это абсолютно серьёзно, буднично как-то. Вот тебе и Олег Зорин: любую мечту берёт и в жизнь тащит. – «Болеро» я бы смог, – ответил Игорь. – Честно говоря, очень хочу. Правда, знаешь, эту вещь я бы для тебя одного танцевал. Так правильно было бы. Помолчали, а потом Игорь, сам не зная, к чему, стал рассказывать совсем о другом: – Знаешь, я помню такой случай из детства… Мне было, наверное, двенадцать или тринадцать лет. Один мальчик пригласил меня на свидание. Да, в училище полно было всяких глупостей… Но всё же. Мы договорились и встретились после классов. Шли по Невскому и смотрели на всех такими взглядами, будто мы самые большие мажоры во всём Питере. Он купил мне мороженое. Я проводил его до дома. Его мама увидела нас в окно и крикнула, чтобы он быстрее шёл ужинать. Мы зашли в парадное. Там, под лестницей, он поцеловал меня и сказал: «Мы теперь полюбовники, понял?» Я сказал, что понял. Уж не знаю, где он подобрал такое словечко. Он очень спешил, но поцеловал меня ещё раз и велел, чтобы я ни в коем случае не забыл, что у меня есть «полюбовник». Потом там, наверху, хлопнула дверь, и он побежал, а я вышел со двора и поехал к себе домой на троллейбусе. Мы с мамой жили тогда на Лиговке. Когда пришел, ее не было дома, она была на какой-то премьере. Я сначала скакал по двум нашим комнатам, как цыганка, а потом, когда умаялся скакать, убежал из квартиры и вылез на крышу нашего дома. Я сидел там, и мне хотелось орать на всю округу, чтобы каждый слышал: «У меня теперь есть полюбовник, поняли?!» Но я, конечно, не мог такое заорать, потому сунул пальцы в рот и стал свистеть, да так, что голуби с другой крыши взлетели… Примечания: 1. Алла бреве (ит. аlla breve) – быстрое исполнение двудольного метра.