Ребенок с сердцем феникса.

      Сатч пересекся взглядом с Марко – и быстро отвернулся. Перед первым комдивом поставили одну тарелку, и то в ней недоставало веса для обычной порции.       — Не так страшен выбор, как процесс выполнения? — насмешливо поинтересовался Феникс, лукаво осматривая посуду на наличие чего-то обещанного.       — Я с тобой больше не разговариваю, — напряженно ответил повар, стараясь передвигаться спиной к товарищу.       — Ну-ну, — вторили мужчине. — А кто бахвалился, что откормит меня? — спросил блондин, хватая столовый прибор и погружая его в съестную массу.       — У нас уже есть те, кто в дверь с трудом проходит.       Сатч кивнул головой в сторону соседнего столика, где расположился другой контингент обедающих. Один из третьей дивизии вообще плохо умещался на лавке – ему было необходимо две.       — Отец тоже плохо проходит через стандартного размера двери.       — Пингвин.       — Что, прости? — не понял Марко, выпустив изо рта ложку.       — Если я тебя откормлю, ты будешь пингвином.       Кок быстро сменил тему, выпалив первое, что пришло на ум. Однако в голове старпома уже появилась картинка того, как бы он тогда выглядел, особенно в своем втором обличье.       — Я тебя ненавижу.       — Взаимно. — Ухмыльнулся Сатч.       В этой перепалке победил он, а от прошлой остались только отвалившиеся руки: Феникса он все же дотащил.       Игривый солнечный зайчик скакал по стене, бросая яркие блики. Тени от углов домов, стоявших близко друг к другу, накладывались одна на другую, создавая более темные оттенки.       Мальчик вздохнул, уложившись на бок. Ступенька скрипнула, а светлое пятнышко скакнуло вбок. Где-то за пределами внутреннего дворика раздался смех. Похоже, последние клиенты покинули бордель, оставив девушек отдыхать.       Вставать не хотелось, как и входить в место, ставшее домом, но мало на него похожее.       Раньше, еще будучи годовалым малышом, Эйс вызывал улыбки девушек, что приглядывали за ним. Они ярко смеялись, хлопали в ладоши, брали на руки, кормили. Кто-то из этой семьи всегда был рядом с мальчиком. Всегда развлекал, что-то рассказывал, показывал, а маленькое существо удивленно смотрело в рот няньке, агукало и улыбалось своим беззубым ртом.       Когда окрепший физически ребенок впервые встал на ноги, все начало меняться. Когда научился говорить и более-менее понимать то, что говорит, нянек стало меньше. Отсутствие конвоя в виде парочки миловидных девиц наполнило день несколькими часами одиночества. Гулять Эйса не отпускали без сопровождения. Ел он тоже в компании, питаясь тем, что находил за общим столом.       Годы шли, а время, проводимое в компании с самим собой, растягивалось. Девушки работали, стараясь воспитывать ребенка как стайка молодых мамочек, а тот не понимал, которая из них родная.       Эйс перенимал привычки: начал закатывать глаза, как «старшая сестренка»; ухмыляться, как «Наглая Мария»; отмахиваться рукой, как «Неприступная Элла». Он считал их всех своей семьей. Он перестал гадать, кто связан с ним кровными узами, принимая всех как сестер, не акцентируя внимание на ком-то одном. Пусть они и были на пару десятков лет старше него, пусть каждая и могла быть больше, чем простой «сестренкой», но умный не по годам мальчишка не выделял никого, считая это низостью.       Нельзя любить кого-то по-разному.       Нельзя дарить свое внимание одному, обделяя других.       Нельзя заставлять кого-то беспокоиться о себе, если любишь.       В восемь лет Эйс все еще считал эти три правила главными. Главными оттого, что на них строилось взаимопонимание в семье, основой которой служило доверие. Пока не увидел то, что от него скрывали.       Сестры дарили свою любовь приходящим мужчинам. Дарили им свое тепло и улыбки, смех и лукавые наклоны головы. Они прикрывали ладонями губы, смеялись над рассказами, и смех их был подобен звону колокольчиков. Они обнимали незнакомцев как родных. Они клали свои головы им на плечи, обводили спину пальцами и прикрывали глаза.       Прижимаясь к стальному прессу, открывая рот навстречу, «сестры» выдыхали стоны. Их тела изгибались, извивались, заводили руки за спину. Они что-то шептали на ухо, касаясь губами чувствительной кожи, распаляя желание.       Эйс считал, что это проявление доброты.       Чистый разум не подбирал аналогов, связанных с чем-то плохим.       Что плохого в том, что девушки уделяют внимание гостям их дома? Что плохого в том, что они к ним ластятся и гладят? Что плохого в том, что, покидая здание, мужчины обещают вернуться?       Ложь.       Маски.       Деньги.       Сестры врали всегда.       Всегда на их лицах были маски.       Маски, за которые платили деньги.       Девушки продавали себя, не имея выбора. Смирившись со своей участью, они овладевали сердцами мужчин. Таинственно улыбаясь, сестры забирали деньги и оставляли после себя одну лишь пустоту.       Они как наркотик, которым сами же и пользовались.       Они – яд, отравляющий людей мучительно медленно.       Они лишь мнимое удовольствие, замена настоящему чувству.       Они – обман, иллюзия.       Девушки прячут себя за мраморно белыми лицами с красными губами; одевают дорогие одежды, скрывая старые следы; приветливо машут руками, улыбаясь.       Эйс возненавидел их.       Восемь лет он жил в неведении настоящего мира, который прячут от наивных добрых детей, пока те не подрастут.       Ребенок понимал это. Знал, что сестры не хотели ничего плохого, но не мог им простить эту ложь. Он ведь не глупый, не наивный. Он вполне хорошо понимает и осознает все, что ему скажут. Он не такой, как остальные дети, но девушки думали по-другому. Ведь они могли рассказать ему, не показывая все воочию. Могли намекнуть или подсунуть нужные книжки, чтобы мальчик сам во всем разобрался. Могли дать ему подслушать, в конце концов, один из множества разговоров, что вела хозяйка их дома. Но нет. Сестры улыбались, смеялись, обнимали – и молчали.       Эйс сам все увидел, сам все узнал.       В девять ребенок отчаялся найти кого-то близкого по душевному родству. Такого человека, что смог бы понять его без слов. Дети его сторонились, взрослые бросали скептические взгляды, а приезжие отравляли жизнь, каждый раз напоминая, где его место.       Одиночество стало верным спутником мальчика. День, неделя, месяц, год. Эйс отдалялся от людей, от города, от шума в темный и неизведанный лес. Он хотел уйти ото всех, уехать с острова. Единственная такая возможность представилась, когда к земле причалили торговцы, но и здесь ребенка ожидал подвох: его забрали бы только с одним условием.       И это же условие поставила позже хозяйка борделя, когда мальчишка разозлил ее в сотый раз.       Солнечный зайчик вновь скакнул вбок и замер. Эйс опустил руку со стеклышком, печально глядя на яркое пятнышко. Где подобрал осколок, мальчик не помнил, помнил лишь то, что он принадлежал когда-то бутылке с минералкой, которую в борделе заботливо преподносили с утра особо мучившимся похмельем клиентам. Теплые доски лестницы согревали полуобнаженное тельце; пусть солнце уже перестало их греть, но древесина сохраняла тепло, да и воздух, будучи отстоявшимся без ветра, не приносил свежести.       Здесь, в месте, где единственным выходом служила узкая улочка, выводящая путь меж домов на главную улицу, стояла атмосфера чего-то замершего.       Горшки с вьюнками, что зелеными лозами с синими цветами тянулись ввысь, обрамляя потрескавшиеся стены живым одеялом. Небо с меланхолично плывущими белыми, как вата, облаками покрывало своды крыш, отрезая «коробку» двора, накрывая его. Ветер, как сказано ранее, редко когда посещал это место, предпочитая гулять меж улиц, а не заглядывать в малодоступные пустоты.       Зайчик дрогнул, затем резко исчез, когда пятнышко пронеслось вверх, исчезая за гранью здания, – Эйс откинул стеклышко куда-то под лестницу, развернулся, ложась на доски животом. Узкие стопы, плашмя вытянутые, с поджатыми пальцами, расслабились.       Проводя взглядом по вновь и вновь изученным стенам, земле, цветам, желтым глазам... Эйс замер, мгновенно напрягаясь.       На мальчишку неотрывно смотрели чужие желтые глаза, большие, в обрамлении угольно-черных ресниц. В них не было интереса, не было никаких эмоций, чувств – только пустота.       — Извини... если помешал. — Голос тихий, но твердый. Желтые огоньки отвели, пряча под странным козырьком шапки. — Можно, я здесь посижу немного? — робко, с легкой дрожью поинтересовались.       Ребенок махнул рукой, не желая отвечать вслух. Его не интересовала причина такого появления. Гость же, заметив жест, прошел по стене к горшку в углу и сел на землю. Согнув колени и уткнувшись в них носом, незнакомец застыл, будто был лишь частью интерьера.       Так прошло минут пять.       Эйс перевернулся на спину, сгибая одну ногу, а вторую вытягивая. Ему показалось странным то, что присутствие другого человека на этой закрытой от лишних глаз территории его совсем не напрягало, даже наоборот. Переведя взгляд, повернув вслед голову, он стал рассматривать гостя.       Наверное, первой причиной, по которой не было нарушено спокойствие Эйса, оказалось, что пришедший был таким же – ребенком. Чуть старше, на пару лет, мальчик прислонился спиной к стене. Смуглая кожа, покрытая странными белыми пятнами, придавала облику забавное пятнистое покрытие, контрастирующее с яркими янтарными радужками глаз, на данный момент закрытыми. В отличие от взгляда того большого капитана пиратов, первый взгляд гостя вызывал легкое ощущение приятно покалывающего импульса. Он не оценивал, не придавливал к земле своей волей, не пытался вытащить на поверхность внутреннюю правду. Наоборот...       Юноша притягивал к себе отстраненностью, нежеланием контактировать с другими людьми. Скорее всего, если бы во внутреннем дворике никого не было, ребенок бы так же забился в угол, прячась ото всех, но присутствие Эйса заставило его подать голос, чтобы получить разрешение.       Не местный – вторая причина.       Такого внешнего покрова мальчик ни у кого на острове ранее не видел. Да и общая внешность никак не соотносилась с климатом. Льняная одежда, окутывающая небольшую фигурку юноши, длинные рукава – подходят под холодную погоду или хотя бы прохладную, но никак не под почти тридцатиградусную жару Четвертого Юга. Так еще на голове незнакомца оказалась шапка. Забавно – такая же пятнистая.       Эйс улыбнулся, понимая всю нелепость образа юноши и отворачивая голову. Не хватало еще нарваться. Не факт, что пришедший не заметит его взгляда, а драки не хотелось. В их возрасте не надо особо искать причин, чтобы разозлиться, а от, на первый взгляд, фигурки шла едва заметная аура опасности. Мало ли что может стать спусковым рычагом.       — Вот ты где!       Юноша дернулся, отнимая голову от колен. Солнечные, яркие радужки неприятно впились в огромного для его размера мужчину.       Блондин с вьющимися волосами стоял согнутым, опираясь на стену и тяжело дыша. По бледному лбу ползли капли пота, а на плечах у него обнаружилась перьевая шуба, вообще никак не вписывающаяся в климат, – так обновка была еще и черного цвета. Как он не сварился еще?       — Зачем ты убежал, Ло?       — Отвали, — буркнул юноша. — Я больше никуда не пойду. Не хочу видеть ИХ. И тебя ТОЖЕ!       — Ло... — Снисходительно улыбнулся взрослый, присаживаясь на корточки. — Я привез тебя сюда не для этого. — Большая рука с длинными пальцами легла на пятнистую шапку, слегка придавливая. — Месяц, — продолжил блондин. — За это время ты научишься пользоваться Опе-Опе, вылечишься, и мы уплывем отсюда. Хорошо?       — Он все равно нас найдет, — перескочил с темы мальчик, сгорбившись под весом чужой ладони.       — Не найдет, — обнадежили ребенка. — Это место не так просто найти. Да и ему незачем сюда плыть. Мы в безопасности.       — Точно?       — Точно.       Эйс наблюдал за разговором, стараясь не шевелиться. Появление взрослого, еще в таком странном виде, настораживало.       Блондин постоянно улыбался, растягивая свои щеки до онемения. Если бы он обнажил зубы, а не прикрывал их губами, картинка вышла бы знатная – фантазия отлично сработала, и этого хватило, чтобы передернуться.       — Пойдем.       Мужчина подхватил ребенка на руки. Маленькое – по сравнению с ним – тельце терялось на фоне черных перьев.       — Кора-сан...       — Все хорошо, Ло. Мы успеем.       Парочка исчезла в проеме, тихо шурша. Если бы фигура мужчины была меньшего размера, то Эйс бы поклялся, что ни единого звука – не то что шороха – он не услышал. Все будто в вакууме.       Вздохнув, ребенок перевернулся обратно на живот: спина давно прогрелась на досках.       Он бы тоже хотел так. Иметь рядом такого же взрослого человека, который будет заботиться о нем, присматривать и отдавать внимание. Хоть парочка и была странной (в который раз проскальзывает это слово), но гармоничной. Не чувствовалось отчужденности, страха или презрения. Блондин сказал, что Ло болен, так? Однако он все равно не брезгует дотрагиваться до ребенка. Сказал, что их ищут, хотят, наверное, поймать, но не убежал, бросив мальчика.       — Везет ему... — вслух выдохнул Эйс, прикладываясь лбом к ступеньке.       Наверное, изначально в таких отношениях, как воспитание младшего поколения, должны участвовать представители одного пола.       Наверное, мужчине проще понять еще совсем юного мальчика, чем женщине. Да и сам ребенок будет чувствовать себя в своей тарелке, не робеть, не закрываться, ведь они, по сути, имеют одно строение тела, а значит, разум и мысли должны быть похожими.       Хотя... Эйсу не удавалось пересекаться с мужчинами, доброжелательно настроенными к нему. Из-за того, что он родился под крышей борделя, жители острова сразу повесили на него ярлык, а те, кто приезжал из далека, имели «большие» уши, на которые легко вешалась лапша.       Ну и как таким доказать, что он не является живым товаром? Что он не продает свое тело? Да и кто его слушать будет, право слово?       — Идиоты... — выдохнул паренек, складывая руки под голову.       Таким образом Эйс мог расслабиться, не напрягаясь из-за недостатка воздуха и его поступления меж конечностей. Закрыв глаза, ребенок еще немного повозился, устраиваясь поудобнее так, чтобы ребра и другие выступающие кости не сильно вжимались в поверхность при полном расслаблении. Кое-как найдя баланс, Эйс притих, ожидая, пока легкая доселе дремота, от скуки, накроет его полностью. Ей не понадобилось много времени – спустя всего десять минут на деревянной лестнице сопел мальчишка, мечтающий в будущем покинуть родной островок в поисках лучшей жизни.