Варган

Миша бесшумно приоткрыл дверь в кабинет Глафиры Артемовны. Варган немедленно сунул длинный нос в образовавшуюся щель. — Глафира Артемовна, можно? — спросил Миша. Она оторвала взгляд от вирт-экрана. — Что-то случилось? Варенье подгорело? — Нет, я выключил, остывает. Можно я у вас посижу? Глафира Артемовна окинула Мишу взглядом. — Я тихо, — пообещал он. — Заходи. Только Варгана не пускай. Миша отпихнул собаку и вошел в кабинет. Прикрыл за собой дверь, сел на пол возле ножки стола и уткнулся в планшет. Из школьного курса он не одолел только органическую химию и сейчас решал продвинутые задачки. Мише очень хотелось быть рядом с Глафирой Артемовной. Все время. Весь день. Он не понимал, почему, логических предпосылок у такого желания не было. К тому же он и так в любой момент мог определить, где она находится. И режим у нее был стабильный, рутинный, а сейчас, когда зарядили дожди, он еще и не отличался от зимнего. Подъем-душ-завтрак-кабинет-обед-кабинет-ужин-гостиная-ванная-спальня. Лило так, что Глафира Артемовна даже в сад не выходила и отменила все запланированные поездки в город, хотя флайеру дождь не страшен. Глафира Артемовна вздохнула. Задумалась. Подперла подбородок кулаком и начала читать уже набранный текст. — Вы скоро закончите книгу? — спросил Миша. — Я давно закончила. Это редакторские правки. — А когда релиз? — Пятого сентября. Миша вздохнул: — Еще долго. Глафира Артемовна посмотрела на него. — Хочется прочитать раньше всех? — Ну… да. Остальные я читал. Они интересные. А почему вы пишете только про девочек? — Мне неинтересно писать про мальчиков. К тому же про них и без меня много пишут. Женской литературы всегда было меньше. — Почему? Патриархальное общество? — Да. — А ваши читательницы часто уходят от родителей? — Если и уходят, меня они обычно в известность не ставят. Это только Кира Гибульская оказалась с такой активной жизненной позицией. Миша посмотрел в планшет. — Она мне письмо написала. Про «Общество защиты разумных киборгов». Только я не понял, почему мне. — Так кому еще? — улыбнулась Глафира Артемовна. — Вам. Я ничего не могу сделать для других киборгов. Вы можете повлиять на людей. Можете написать про киборгов хорошее в новой книге. Еще что-то можете, наверное. А я? — А ты можешь помогать адаптироваться новичкам. Гибульский писал мне про это общество: они собираются искать и выкупать сорванных киборгов и социализировать их. — Как вы меня? — Примерно. — Это очень дорого. — Да. Такие общества обычно существуют на благотворительной основе. Сколько денег соберут, столько киборгов и выкупят. — С армейскими будет трудно, — вздохнул Миша. — Зато их можно выкупить по минимальной цене. Списанных. Врача уже нашли, Гибульский разработал тесты для выявления разумности. Кстати, к нему начали обращаться частные владельцы. — Зачем? Узнать, разумный у них киборг или нет? — Именно. А это платная услуга. — И что потом с этими киборгами стало? Ну с теми, которые разумные? Их много? — Пока трое из пяти. От сорок третьей партии DEX-6 и младше. Двое — телохранители, один — охранник в ювелирной мастерской. Ничего с ними не сделалось, хозяева их и так в разумности подозревали, просто убедились. Теперь будут налаживать контакт. — Как вы со мной? — Думаю, все-таки на свой манер. Некоторое время Миша и Глафира Артемовна провели в молчании. Миша бился над задачей с фенолами, Глафира Артемовна вносила правки в текст. Миша слышал, как снаружи под дверью время от времени вздыхает во сне Варган. Когда шелест пальцев по клавиатуре стих, Миша оторвался от задачи и посмотрел на Глафиру Артемовну. — Почему вы тогда не испугались? — тихо произнес он. — Я не понимаю. — Это когда? — нахмурилась она. — Зимой. Когда я сорвался. Я на вас напал. Люди пугаются. Меня использовали при проведении допросов. Люди очень боятся тех, кто причинил им боль. Киборгов даже больше, чем других людей. Вы сначала тоже испугались, а потом раз — и успокоились. Почему? Глафира Артемовна пожала плечами. — Может, потому, что я на самом деле не представляю, на что способен боевой киборг? Снимки в статьях о срывах — это просто краска. В «Сердце ангела» кровь страшнее. Миша продолжал требовательно смотреть на нее. Глафира Артемовна вздохнула, протянула руку, погладила его по волосам. — Вы не только не поэтому испугались, — Миша был в этом уверен, потому что детектор показывал, что Глафира Артемовна лжет. Слишком низкий процент правды. Не статистически, а для нее лично. Она вздохнула. — Ты не первый ребенок, который на меня напал. И с табуреткой швырялись, и с ножом, и просто с кулаками. Для киборга такой срыв, может, и нечто экстраординарное, а вот для ребенка с психотравмой — вариант нормы. Знаешь, есть дети, которых всю жизнь били. И когда они попадают в детдом или в приемную семью, они всех взрослых, которые для них что-то значат, пытаются любыми способами спровоцировать на побои. Потому что для них вот так вот выглядит нормальная коммуникация. Дети, которых насиловали, пытаются провоцировать на секс — по тем же причинам. Таких детей очень долго приходится приучать к тому, что можно общаться не только кулаками. Если их не бьют, они просто не чувствуют себя настоящими. Как будто их нет. Миша понимающе кивнул. Он помнил это ощущение: он есть, и в то же время как будто не до конца, потому что новая хозяйка не повышает голос, не ставит экспериментов, не использует для секса, не бьет, не таскает за волосы. Даже не курит и не гасит о киборга бычки. Так же не бывает. И тягостное ожидание того, что она наконец сорвется, он тоже помнил. И помнил, как пытался спровоцировать этот срыв, а она не срывалась и не срывалась. — Вы умеете не поддаваться на такие провокации, — негромко произнес он. — Вы не испугались, потому что вы уже тогда считали, что я ребенок? А детей вы не боитесь? — Наверное. Тогда я об этом не думала, да и после не особенно. Нас еще в университете учили, как справляться со срывами у детей и подростков и как самим переключаться. Учили, что бояться нельзя, потому что дети чувствуют страх и это дестабилизирует их еще сильнее. Учили, как не бояться такого ребенка или подростка. Как успокаиваться. Что делать потом. Знаешь, Миша, когда я первый год работала, у меня две смены в неделю было с девочками-подростками. Двенадцать-четырнадцать лет. Они в этом возрасте очень разные — кто-то еще дитя-дитем, а кто-то выглядит почти как взрослая женщина. Внутри-то, конечно, все дети. Так вот, была у меня девочка, Оля, которая один раз на меня с ножом кинулась. Оля крупная была, выше меня на полголовы. И где нож взяла, я до сих пор не знаю. Такой основательный кухонный тесак. Главное, в детдоме и кухни-то своей не было, нам готовую еду из комбината питания всегда привозили. — И что вы сделали? — Оторопела. Оля промахнулась буквально на пару сантиметров, нож о стену сломала, нависла надо мной, оскалилась… Аффект. — Отчего? — Мать ее пила и продавала дочь собутыльникам для секса. За бутылку. Очень долго. А Оле все время грозила, что если та кому-нибудь скажет, то мать ее убьет. — Но это же уголовное преступление. И первое, и второе. — Да. Только ребенок об этом не знает. И матери верит всегда больше, чем кому бы то ни было. В жизни ребенка мама — самый главный человек. — Как хозяин для киборга? — Примерно. Я с Олей работала, и как раз мы с ней накануне давали показания полиции о насилии над Олей — Оля как потерпевшая и я как педагог от детдома. Мы очень долго уговаривали Олю, что полиция защитит ее от матери. Но до конца она нам не поверила. Очень боялась. И кинулась на меня, потому что я там была и ее тоже уговаривала. Оля это восприняла как то, что я намеренно угрожала ее жизни. — Что было потом? — спросил Миша. — Врач, психотерапевт, реабилитация. Олина мать отправилась на каторгу, собутыльники по большей части тоже. — И вы с тех пор не боитесь? — Да. С тех пор я не боюсь. — А как полиция узнала? Оля же никому не говорила. Наверное, и ее мать — тоже? — У них сменились соседи. Многоквартирный дом, никто никого не знает, две квартиры на площадке. У Оли долго соседи были такие же алкаши, как и ее мать, на две квартиры попойки устраивали. А потом сосед убил по пьяни соседку, его посадили и туда въехали другие люди, которые хоть сколько-то интересовались тем, что происходит вокруг. Попойка — это ведь очень шумно. — Я знаю. — Взрослые ругаются, ребенок плачет. Соседи вызвали полицию. Полиция до конца разбирательств отправила Олю к нам в детдом. Ну а там уже психологи и выяснили, что к чему. Дети, с которыми занимались сексом — их видно. — И что с Олей сейчас? — Закончила школу, закончила колледж, занимается ремонтом жилья. Мы не общаемся. — Почему? — Так сложилось. Некоторые дети мне пишут — открытки присылают по праздникам. Но мало кто. Да и какие они дети? Они взрослые давно. Я двадцать лет с детьми не работаю. Миша переменил позу, устроился поудобнее. — А почему? У вас плохо получалось? Вы же не боялись. Глафира Артемовна покачала головой. — Тут главное не страх, Миша. Знаешь, в помогающих профессиях — врач, педагог, психолог, спасатель — есть такая проблема, как профессиональное выгорание. Когда становится на все плевать. Мир как пеплом присыпанный и на людей смотришь не как на живых людей, а как на объекты. Душу вкладывать перестаешь. — Отчего? — От усталости. От человеческой боли очень быстро устаешь. Огонек внутри гаснет. А без такого огонька ты уже никому помочь не сможешь, больше навредишь. Вот и я ушла. Думала, вернусь, как в себя приду. Не вернулась. — И хорошо, что не вернулись, — уверенно сказал Миша. — Потому что если бы вы не стали писательницей, вам бы не понадобился киборг-телохранитель. А даже если бы и понадобился, вам бы денег на него не хватило. Он вопросительно посмотрел на Глафиру Артемовну. — Не хватило бы, — кивнула она. — И ничего бы со мной хорошего не было. И Гибульский бы вас не нашел. — И даже Варгана я бы не купила, — Глафира Артемовна улыбнулась. — Тебе книжку скинуть в авторской редакции или после правок? Миша уверенно ответил: — В авторской. А потом полез в инфранет искать, чем авторская редакция отличается от редакторской. Позже, на кухне, разливая под присмотром Глафиры Артемовны клубничное варенье по банкам, Миша сказал: — Я часто думаю о том, что бы со мной было, если бы меня купили не вы. Если бы не купили вообще — понятно: сдали бы по обмену в DEX-компани и бывший хозяин купил бы «семерку». А вот если не вы? Почему вы вообще решили купить именно рыжего киборга? Тогда вместе со мной продавали еще двух «шестерок», и они были без внешних дефектов. Глафира Артемовна смущенно засмеялась. — Я рыжие волосы очень люблю, — призналась она. — Правда очень. У меня и муж был темно-рыжий. — И рыжие девочки у вас в книгах всегда есть. Так сильно любите? — Да, так сильно. А сама краситься пробовала — кошмар просто. Не идет мне такой цвет просто до ужаса. Ты же видишь — у меня кожа, что называется, оливковая, и когда я в рыжий красилась, выглядела вообще как несвежий покойник. Зеленая такая. — Несвежие покойники редко бывают зелеными. — Ну как зомби. — Зомби не бывает. Глафира Артемовна погладила Мишу по плечу. — Ну вот я с рыжими волосами — как тот зомби, которых не бывает. Вы с Левраном не закончили еще? — Нет, — Миша нахмурился. — Он говорит, еще два сеанса осталось. А вам? — Один. — Я скажу Леврану, чтобы он заканчивал. — Да съездим мы еще разок. Или тебе это так не нравится? Миша пожал плечами. — Мне все равно. Трогать меня руками он перестал. Просто очень скучно. А когда вы отвезете меня в «Матушку Крольчиху» на практикум по массажу? Глафира Артемовна скривилась. — Миша, ну может, не надо? Все со мной в порядке. — Пока в порядке, — упрямо заявил Миша. — Вы много сидите и мало двигаетесь. Это вредно. Даже с Варганом совсем перестали гулять. Глафира Артемовна бросила тоскливый взгляд за окно, где по листьям и фольге, которой были окутаны деревья, лупил дождь. — Послезавтра снова будет солнечно, — сообщил Миша. — Я хочу научиться делать массаж. Не так давно он выяснил, что Глафира Артемовна соглашается на что угодно, если Миша начинает фразу с «Я хочу», и теперь выяснял границы дозволенного. — Ну хорошо, — вздохнула она. — И массаж, и с Варганом гулять буду, когда земля подсохнет. — Непромокаемые сапоги мыть просто. Я буду мыть. Все, я закончил. — Переворачивай банки на крышки, и пусть стоят на столе, пока не остынут, а потом мы их в кладовку уберем. — А то, что в банку не поместилось? — Неужто сам не доешь? Миша довольно кивнул. Пенки от клубничного варенья ему очень понравились, а самого варенья он пока не пробовал. — Потом вишня пойдет, — задумчиво произнесла Глафира Артемовна. — Смородина и слива. Надо будет малины купить еще. — Тоже на варенье? — И на варенье, и с сахаром перетрем. Она и так, и так вкусная. — Вы же все равно есть не будете. — Зато ты будешь. Жалко, в наших лесах дикая малина не растет. Я когда-то читала, что это самое первое средство от простуды. — Ага. Глафира Артемовна, можно я буду приходить к вам днем? Я тихо буду сидеть. Обещаю. Глафира Артемовна внимательно посмотрела на Мишу. Отвела за ухо прядку волос, которая падала ему на лицо. — Приходи, — сказала она. — Обязательно приходи. А пока иди с Варганом. И подумай, что бы ты вечером хотел посмотреть.