Счастье есть

Увидев Таню, донельзя испугавшийся Шурасик не придумал ничего лучше, как, швырнув в хозяйку контрабаса партитурой, выскочить из комнаты и броситься прочь, пронзительно вереща: «Караул! Убивают!». Когда выпутавшаяся из вороха нотных листов Таня нагнала его, главный отличник Тибидохса кроссом перебегал Зал Двух Стихий. Что удивительно, испуг словно подарил ему крылья, позволив пробежать огромное расстояние меньше, чем за три минуты. — Подножкус! — тихо шепнула Таня, выпуская искру. Заклинание не подвело. Юный отличник растянулся, споткнувшись на ровном месте и снизу вверх жалобно уставился на мрачно нависшую над ним Таню. Та же, хоть и нависла весьма мрачно над легендой всего Тибидохса, внезапно осознала, что её распирает от смеха. — Эй, Гроттер, т-ты чего? — растерянно пролепетал главный тибидохский отличник, глядя на неё снизу вверх. Беднягу легко можно было понять, подумалось девочке. Не каждый день в твою комнату врывается разъярённая девушка, к тому же прыгающая на тебя со спины. — Зачем ты украл контрабас? — придав голосу как можно более суровый тон, поинтересовалась Таня. — Да не крал я его! — недовольно огрызнулся слегка пришедший в себя ботаник. — Историю магии учить надо было, а не с Ягуном и Ванькой по углам Тибидохса шататься! Какой сегодня день по лунному календарю? Таня слегка растерялась. — Э-э… Тринадцатый… — Вот именно — тринадцатый! — торжественно воздел палец к потолку Шурасик. — Издревле у лопухоидов число тринадцать считается неудачливым числом, дщерь моя! Известно ли тебе это? Таня фыркнула. — Обижаешь… когда я жила с тётей Нинель, каждую пятницу тринадцатого они с дядей Германом закрывали все окна и прятали соль на дальнюю полку! А что такого? — А то, дорогая Гроттерша! — отозвался Шурасик. — Глупые лопухоиды были весьма умны в этом случае! Тринадцать — недоброе число, а начинать что-то в тринадцатый лунный день и вовсе считается у магов дурной приметой! Улавливаешь мою мысль? — Примерно, — отозвалась Таня, сдерживаясь, чтобы не пристукнуть отличника. Подобно многим лекторам, Шурасик имел привычку использовать промежуточные словесные конструкции, лишенные смысла. Например, «Объяснять, надеюсь, не нужно?» или «Вы улавливаете мою мысль?». — Вот! — в очередной раз воздел палец к потолку Шурасик. — Все нормальные маги в тринадцатый лунный день тихо сидят по домам и не высовываются! А что сделал твой дед? В тринадцатый лунный день он начал работу над твоим контрабасом! Более неразумного поступка просто не существует! — Ignorantes causam assignare facile! * — недовольно буркнул Феофил Гроттер. — Причин на ошибку не существует, — отмахнулся Шурасик. — И теперь каждый тринадцатый лунный день твой контрабас, Татьяна, теряет часть волшебных сил на короткое время! Теперь ты понимаешь, зачем я его взял? Я ничего не смыслю в музыке, но мне важно было сыграть на нем хоть пару нот, чтобы понять, восстановились ли его волшебные силы! Ясно тебе? Растерянно оглядевшись по сторонам, Таня протянула руку и помогла отличнику подняться с пола, даже оставаясь на котором, он ухитрялся выглядеть величественно. — Э-э… Ну… А у меня нельзя было спросить? — поинтересовалась она, примерно предугадывая ответ. — Тебя не поймаешь, — Шурасик обиженно шмыгнул носом. — Ты то у Тарараха, то у Сарданапала, то на драконболе, то исследуешь подвалы с Ягуном и Валялкиным. А время-то поджимало! Осознав, что он прав, Таня убито кивнула. — Прости, — буркнула она, толком не представляя, как извиниться. — Дорогая моя, на таких, как ты, не обижаются. Таких, как ты, уже обидела природа, — заявил отличник. И хотя он откровенно хамил, Таня подумала, что его слова не лишены смысла. И почему ей так нравилось влипать в истории… *** Вечером того же дня Таня сидела в гостиной и, держа на коленях контрабас, пыталась делать домашнее задание по практической магии. Профессор Клопп в последнее время настолько многозначительно ухмылялся на уроках, что поневоле весь класс перестал отлынивать от заданий. В конце концов, мало ли, что может случиться… «Фашш школьный курс есть построен весьма грамотно, юный киндер! Даже такой остолоп, как ви, сможете понять элементарный фещщь, если только — хи-хи! — ви не умереть раньше полёженный срок!» — утверждал Клопп, мерзко хихикая. — Старый пень! — возмущался Ягун (возмущался обычно, предварительно убедившись, что Клоппа нет рядом). — Нагонит туману, и ходит, блин, довольный, я прям зверею! Нет чтоб сказать — скоро всем может быть крышка! Поймите это, юные киндеры, будьте осторожны и все в таком духе! Так нет, нужно обязательно показать, как много он знает и как мало на его фоне знаем мы! Таня отмалчивалась — у неё были свои причины бояться «предсказаний» Клоппа. Не хотелось, ох как не хотелось ей, чтобы родителям вновь что-то угрожало… Именно об этом размышляла девочка, когда за её спиной кто-то деликатно кашлянул. Обернувшись, Таня увидела Катю Лоткову. — Привет, — неожиданно звучным голосом произнесла Катя. — Видела бы ты, как все перепугались, когда пропал твой контрабас… ты-то сразу к Соловью побежала, а здесь, ой, такое было… Пупсикова с Попугаевой всех на уши подняли! Кошмар… — Есть от чего, — улыбнулась Таня. Катя Лоткова была одной из немногих, если их так можно назвать, подруг малютки Гроттер. По крайней мере, она всегда была искренна, и Таня, чувствуя это, отзывалась взаимностью. — Да, — задумчиво отозвалась Катя, — никогда бы не подумала, что Шурасика может интересовать что-то кроме сухих формул и цифр, а тем более — музыка… — А откуда… — заикнулась было Таня. — Про Шурасика? Попугаева растрезвонила, — объяснила Катя. — бегала тут как ошпаренная. Из её болтовни я и поняла, кто украл твой инструмент. Таня задумалась. Уточнить, что ли, у Лотковой один вопрос, занимавший её весь день… — Кать… — набираясь храбрости, малютка Гроттер громко кашлянула, — я понимаю, как это глупо звучит, но… в Тибидохсе кто-нибудь понимает в музыке? — Великая Зуби разве что, — Лоткова пожала плечами. — Она всегда обожала все романтичное, и музыку тоже… Можешь спросить. Думаю, она что-то знает. Таня кивнула, принимая это к сведению. — А как у вас с Ягуном? Помирились? — спросила она. — Да мы и не ссорились, — вновь пожала плечами Катя. — Ягуна нельзя принимать всерьёз. Он вообще не подходит ни под один шаблон. Я, кстати, именно это в нем и люблю, — неожиданно добавила она. Хмыкнув, Таня задумчиво произнесла: — Катька, ты мудреешь с годами… Лоткова наверняка ответила бы что-то в привычном для неё стиле, если бы в это время в гостиной не появились Ягун и Ванька Валялкин. Ванька что-то жевал («Наверняка котлету» — машинально подумалось Тане), а Ягун, уверенно вышагивая рядом с другом, громко, чуть ли не на всю гостиную, рассуждал: — Пойми, друг ты мой желтомаечник, Магществу глубоко начихать, болеет у муз дракон или нет. Если они хотят, чтобы матч с невидимками не состоялся — а, судя по всему, именно эту аморальнейшую во всех смыслах цель они и преследуют, — они найдут любого дракона, хоть у последней горной ведьмы его выкупят, и засудят нас на матче! — Ну уж у последней ведьмы они его не выкупят, — рассудительно отозвался Валялкин. — И вообще, Ягун, мне кажется, ты преувеличиваешь. Вспомни, судьей на матче должен быть Сарданапал… — Я тебя умоляю! — отмахнулся Ягун. — Мало Бессмертник и его дружки подсиживали нашего Сардика! О, Катька, Танька, привет! Слышали новости? Магщество хочет сорвать финал с невидимками, подстроив нам проигрыш в матче с музами! — А есть шанс, что мы выиграем? — мгновенно напряглась Таня. — Шанс-то есть… Но он так мал, что его как бы нет, — кисло отозвался Валялкин. — Однако мне все же хочется верить в лучшее, а Ягун вот настроен скептически. Новость была, как удар обухом по голове. Таня даже слегка растерялась. — А Соловей… — Он знает. И уже завтра он ждёт всю команду Тибидохса на драконбольном поле, — мрачно отозвался Ягун. Что ж, подумала Таня, по крайней мере, у жизни нет проблем с разнообразием…