Кто-то чудесный

* * * Элис с Гэлом действительно в тот вечер напелись всласть — так, что едва не охрипли. Гэл чувствовал себя гитарной струной: всё внутри у него звенело и вибрировало, каждый нерв был сперва до предела натянут, а потом отпущен на волю. Это было даже не на скачку похоже. Это было совсем как секс, чего уж там. Он и взмок в точности как после секса и ощущал такую же сладостную блаженную опустошённость. Песня. Полёт. Смерть. Почему он вдруг подумал о смерти? Вот дурак-то. Гэл растерянно повернулся к Элис, которая устало улыбалась, утирая лоб и отхлёбывая тёплый чай из стакана, почтительно поднесённого Гасом. Старый хрыч пялился на неё во все глаза и тоже лыбился как младенец у рождественской ёлки. Ковбои всё ещё наперебой хлопали и свистели, хотя последний аккорд песни отзвучал несколько минут назад. Из-за всего этого шума Гэл даже не заметил, как хлопнула дверь бара, пропустив внутрь незнакомого паренька, что-то невнятно выкрикивающего. Гэл только увидел, как ошеломлённо поворачиваются к двери головы стоявших рядом и враз примолкших ковбоев. А вошедший опять надрывно крикнул: — Заткнитесь же, мать вашу! Слушайте! Там кемпинг горит! Элис Не-Даёт, горит твой фургон! Он хрипло закашлялся, и тут Гэл узнал в нём Майка, старшего сына семьи Лоддеров, обитавшей в соседнем трейлере. Лицо его было перемазано полосами чёрной копоти, и он едва держался на ногах. …Гэл не понял, как же они с Элис очутились в своём «форде». Он запомнил только, как все расступались, пропуская их к двери, как мчалась впереди них Берта. Дальше был какой-то тёмный провал. Он даже молиться не мог, будто позабыл все слова молитв. Он точно знал, почему горит Старикан — потому что он, Гэл Чирешару, поселился в нём, он, не такой, как все, отмеченный проклятьем или даром. Он не смел даже взглянуть на Элис, но всё равно видел её белое, как бумага, лицо с крепко сжатыми, тоже белыми, губами. Вся территория кемпинга была затянута сизым едким дымом. В свете включенных прожекторов и фонарей — оказывается, уже наступила самая настоящая ночь — суетились пожарные, сматывая шланги. Тут же стояла полицейская машина, на крыше которой вертелась мигалка, отбрасывая синие и малиновые блики. И «ровер» шерифа Миллера тоже был здесь. А от их верного Старикана остался лишь обгорелый мокрый остов, чёрный, страшный, залитый пеной. Берта добежала до него первой. Остановилась, вытянув шею и расставив большие лапы, недоумённо принюхалась к острому запаху гари, резавшему ноздри. И вдруг завыла — протяжно и громко, задрав к небу лобастую морду, словно волчица. Гэл рефлекторно схватил Элис за руку, и так, вцепившись друг в друга, они подошли к Берте и встали рядом. Люди вокруг притихли, а они всё стояли и смотрели на обгоревшие руины, оставшиеся от их дома. Их единственного дома. Потом Элис наклонилась и взяла Берту за ошейник. — Хватит, детка, — спокойно велела она. — Поплакала, и будет. Мы-то ведь живы. Тут враз заговорили все, кто до этого стоял молча. К Элис подскочил полицейский сержант и старшина пожарного расчёта. Гэл, всё ещё оглушённый горестным воем Берты, застрявшим у него в ушах, отступил в сторону, в свою очередь ухватив Берту за ошейник. Он увидел, как Элис отрицательно покачала головой, когда пожарник указал ей на останки фургона, и почему-то сразу сообразил: она отказалась войти туда. И правда, к чему? Ясно же было, что ни в кабине, ни в самом трейлере ничего не уцелело. Совсем-совсем ничего. Сердце у Гэла больно сжалось. Он сам готов был завыть, как Берта… и ему невыносимо хотелось, чтобы сейчас на его плечо легла твёрдая тёплая ладонь — такая, как у дока Дэвиса. Подбадривая его. Утешая. Успокаивая. Самому ему нечего было терять, он привык обходиться минимумом шмоток, а каких-то вещей, особенно ему дорогих, напоминающих о семье, о давно умершей матери, у него не было вовсе. Кроме крестильного серебряного крестика на шее. Кроме гитары, подаренной ему Элис. Обе гитары как раз и уцелели, слава Спасителю-Иисусу, оставшись в кабаке у Гаса. Но Элис! Всё её имущество! Фотографии её погибшего мужа, всякие милые её душе вещички и мелочи… Лэптоп! — Сидеть! — строго приказал Берте Гэл и торопливо протолкался к Элис мимо пожарника и копов. — Лэптоп! Жёсткий диск! — выпалил он, с надеждой глядя в её запавшие глаза, покрасневшие от дыма. — Данные на нём — они могли и не сгореть! Так всегда в сериалах показывают. Я пойду, поищу, я заберу… ну, то, что там осталось… Он точно знал, отчего Элис не хочет заходить в фургон — ей было бы невыносимо больно увидеть, во что превратился их дом. Но она серьёзно сказала, глядя ему в лицо своими огромными глазами: — Да, ты прав. Я пойду. Сама. Она вдруг обняла Гэла, прижавшись к нему на какой-то миг, потом отстранилась и решительно направилась к Старикану. Пожарник и сержант, растерянно потоптавшись на месте, опомнились и кинулись следом, наперебой окликая её: — Эй, леди! Леди! Погодите! — А ты сообразительный малый, Гэл Стефан, — произнёс чей-то усталый голос позади него, и Гэл сразу узнал шерифа Миллера. Конечно, куда же без него… — Я такое по телику видел, — сумрачно покосившись на него, ещё раз пояснил Гэл. Миллер уже не выглядел, как обычно, аккуратистом. Его светлые брюки, замшевая куртка и ботинки — всё было перепачкано сажей. Полоса сажи пересекала и его правую щёку. — Как это всё случилось? — поколебавшись, выдавил Гэл. — Можно было бы предположить, что в этом старом рыдване загорелась проводка или что леди забыла выключить утюг, — тоже явно поколебавшись, сухо ответил Миллер. — Но, к сожалению, скорее всего, в окно фургона швырнули бутылку с «коктейлем Молотова», если ты знаешь, что это такое… — он дождался ответного кивка Гэла и продолжал: — Окно было выбито, а возле кабины валялась канистра с бензином. Вам с мисс Хилл чертовски повезло, Гэл Стефан. — Мы… пели у Гаса, — сипло вымолвил Гэл. Он едва сдерживал начавшуюся дрожь. — Спаситель-Иисус… — Да, — вздохнул Миллер, словно подтверждая его последние слова. — Кто мог это сделать?! — выкрикнул Гэл. Гнев вдруг запылал в нём похлеще любого «коктейля Молотова». Они ведь ни в чём не были виноваты, а какой-то ублюдок пришёл их убивать! — Кто этот мудила? «И ты должен уложить эту тварь первым…» — вспомнил он тяжёлые и твёрдые слова Ша Акичиты. — Вчера небезызвестный тебе Джим Берроуз сбежал из арестантского фургона во время перевозки, — помедлив, сухо ответил Миллер, и Гэл, на секунду опешив, выругался так грубо, как редко себе позволял. Суки, уёбки, они упустили этого подонка! Шериф едва заметно поморщился. — Гэл Стефан, когда я подошёл к тебе, то сказал, что ты сообразительный малый. Я и в самом деле так считаю. Теперь, надеюсь, ты воочию убедился, как глупо вы с мисс Хилл рискуете своими жизнями. О чём я вас неоднократно предупреждал, хоть и желал бы ошибаться, видит Бог. — он опять тяжело вздохнул. — Кроме того, вы лишились крыши над головой и всего своего имущества. Я настаиваю на том, чтобы вы немедленно — немедленно! — перебрались в мой дом, и надеюсь, что ты меня в этом стремлении поддержишь. — Мы могли бы вселиться к Гасу, — подумав, пробурчал Гэл. Ох, как же ему не хотелось зависеть от милостей этого правильного придиры! Хоть он и назвал его, Гэла, «сообразительным», ну надо же. Миллер ещё сильнее нахмурился, но голос его остался ровным: — Чтобы подвергнуть опасности и его? Каким образом он защитит вас? И какой платы потребует за такую услугу? — А вы? — внезапно выпалил Гэл. — Вы-то чего так об нас печётесь? Вы прямо как будто сами подожгли этот фургон, лишь бы нас к себе заполучить! Он осёкся, в ужасе сообразив, что именно ляпнул просто от досады на безнадёгу их положения, от досады на этого зануду... и уже хотел извиниться, но тут Миллер вскинул руку, и у Гэла зазвенело в ушах. Только спустя несколько мгновений он понял, что шериф отвесил ему крепкую затрещину. — Придержи язык, Гэл Стефан. У меня есть алиби, — бесстрастно проговорил он. — Я весь вечер проторчал в полицейском участке, объясняясь с федералами. Гэл сглотнул солёную слюну, опустил голову и неловко пробормотал: — Простите. — Это ты прости, — хмуро бросил Миллер. — Можешь подать на меня жалобу судье. Я… я абсолютно… о Господи Боже! — он на секунду прикрыл глаза, а потом посмотрел на Гэла почти с мольбой. — Подумай о мисс Хилл. Её необходимо защитить. Вы в равной опасности, но я обращаюсь к тебе — не как к капризному ребёнку, а как к мужчине. Прекрати выделываться и доказывать мне, какой ты крутой. Мы оба должны прежде всего позаботиться о ней. Пресвятые угодники, он был кругом прав, этот придира! И рука у него была тяжёлая. — Я не выделываюсь, — мрачно пробубнил Гэл. — Можешь выделываться сколько захочешь, я разрешаю. Но только у меня в доме. Я ни одним словом тебя не упрекну, — с надеждой пообещал Миллер. — Так неинтересно, — через силу усмехнулся Гэл и внезапно поймал на лице шерифа отражение этой усмешки. А потом тот поглядел на фургон, откуда с помощью пожарных выбиралась Элис, и быстро проговорил: — Ну же, ты согласен? Поможешь? Гэл опять покривился и вздохнул: — Ладно, идёт. Только вы ей не говорите, что мы тут… повздорили. И не говорите, что вы типа за неё беспокоитесь. Скажите, что за меня. — За тебя, Гэл Стефан, — обронил Миллер, торопливо направившись к Элис и обернувшись на ходу, — я тоже беспокоюсь. Когда он отошёл, Гэл наконец опустился на землю и обнял Берту за шею. Ему надо было срочно прижаться к кому-то тёплому и большому. Берта будет просто счастлива от грядущей встречи со своим приятелем Джоем, отрешённо подумал он, глядя, как шериф горячо втолковывает что-то Элис, стоя возле неё и указывая в его сторону. Клод Миллер тоже был сообразительным малым. «За тебя, Гэл Стефан, я тоже беспокоюсь»... Гэл поглядел на измученное лицо Элис и вдруг судорожно всхлипнул, отвернувшись. Всё это случилось из-за него. * * * Элис не переставала удивляться тому, как в самые тяжёлые, невыносимо тяжёлые минуты жизни рассудок цепляется за какие-то нелепые мелочи и застревает на них. Вот и сейчас, потеряв всё, что у неё осталось после смерти Кона, а может быть, именно поэтому она, как дура, радовалась тому, что перед выступлением в «Хвосте скакуна» они с Гэлом побывали в супермаркете. И теперь у неё был хотя бы двухмесячный запас ежедневных прокладок и влажных салфеток, купленных со скидкой! И… о да, да, гитары и «беретта». И ещё они все остались живы: она, Гэл и Берта. Так Элис и сказала Киту тем же вечером, а точнее, глубокой ночью, когда они вселились в ухоженный просторный особняк шерифа Миллера. Вернее, ввалились, измотанные и подавленные, неся свои немногие уцелевшие пожитки, будто бродяги. А они теперь и были бездомными бродягами. Миллер предложил им поужинать, а когда они отказались — какой тут ужин! — отвёл их в гостевые спальни на втором этаже: уютно обставленные и чистые. Там даже красовались садовые цветы в вазах — разноцветные левкои и флоксы. Элис с Гэлом оторопело переглянулись, увидев это, а Миллер, заметив, видимо, их удивление, сдержанно пояснил: — У моей мамы была привычка обихаживать весь дом, даже пустые комнаты. Она и меня к этому приучила. Что вовсе не означает, будто я специально готовился к вашему визиту или как-то его… спровоцировал. Он быстро взглянул на досадливо насупившегося Гэла. — Ваша мама, наверное, южанка? — через силу улыбнувшись, предположила Элис, ставя свою сумку в углу комнаты. «Спровоцировал» прозвучало в устах Миллера очень странно, но сейчас у неё просто не было сил это обдумывать. Не было сил и на светскую болтовню, но Миллер приютил их, и ей следовало отдать дань вежливости. Шериф энергично кивнул: — Вы угадали. Из Атланты. Она всегда говорила, что выскочила замуж за неотёсанного монтанского ковбоя, потому что он украл её сердце, а без сердца жить невозможно, — на его усталом лице явственно читались грусть и гордость. — На самом деле папа был не ковбоем, а управляющим горнорудной компании. Он умер два года назад. А мама — вскоре после него. — Сочувствую, — тихо промолвила Элис с защемившим сердцем. — Должно быть, ваши родители были счастливы здесь. У вас прекрасный дом… и вы очень добры. — На самом деле я сухой эгоцентричный говнюк, — поправил её Миллер на полном серьёзе. — Ах да, ещё педант и перфекционист. Он снова быстро взглянул на Гэла — словно пытаясь убедиться, понял ли тот эти слова. — Два последних слова — практически синонимы, — рассеянно уточнила Элис и подошла к окну. Чуть раздвинула нарядные полосатые занавеси и выглянула во двор. Там, освещённые фонарями, в полном восторге носились друг за дружкой Джой и Берта. Вот кому повезло так повезло. — Пропала ваша альпийская горка, — с беспокойством констатировала она, поворачиваясь к шерифу. — Ну это же не французские клумбы, поправить легко, — спокойно отозвался Миллер, всё ещё стоя в дверях. — Кстати, обратите внимание: охранная сигнализация установлена по всему периметру дома. Завтра… то есть уже сегодня я покажу вам, как тут всё устроено… и покажу сам дом. Он принадлежит нашей семье четыре поколения подряд, хоть и неоднократно перестраивался, и здесь очень много любопытного. У папы в библиотеке — практически музей истории Монтаны. — Четыре поколения торчать на одном месте, это ж чокнуться можно со скуки, — пробурчал Гэл, бухаясь прямо на светлый ковёр у кресла и заботливо укладывая рядом с собой гитару. Они специально заехали за инструментами к Гасу. — А какие-нибудь девайсы и вай-фай есть у вас? Я бы порнушку в Сети позырил. Чтобы расслабиться. — Гэл! Замолчи сейчас же! — сердито прикрикнула Элис. Чёрт, ну что за стервец! Она заранее знала, что он будет вот так пикироваться с шерифом и дразнить его, уж больно разными были эти двое. — Извините его, шериф, мы оба просто… — Потеряли слишком много, измучились и вынуждены зависеть от других людей, в данном случае, от меня, — закончил за неё Миллер, снова взглянув на Гэла, и тут же отвёл глаза. — Кроме того, Гэл Стефан — подросток, ему нравится перечить и не нравится зависеть. Я понимаю. Я оставляю вас до утра, но если вам что-то понадобится, вы всегда можете найти меня внизу. Отдыхайте, мисс Хилл… Гэл Стефан. Он даже коротко поклонился. «Мама-южанка», — подумала Элис с грустью. — Погодите! — взволнованно выпалил Гэл, вскакивая на ноги одним прыжком. — Я сморозил фигню, простите… но нам и правда нужен Интернет. Прямо сейчас. Чтобы Элис могла поговорить по скайпу со своим другом. Он живёт в России. Можно это как-то устроить? Ну пожалуйста! Кит! Элис уже и не чаяла поговорить сейчас с Китом, учитывая, что её лэптоп погиб в огне, а жёсткий диск от него забрали копы, пообещав, что эксперты попробуют восстановить все записанные данные. — Не стоит так хлопотать… — возразила она дрогнувшим голосом. — Вы и без того делаете для нас слишком много, шериф. — Это пустяки, — решительно прервал её тот. — Разумеется, у меня есть и компьютер, и лэптоп. Я сам должен был подумать об этом. Минуточку. Он стремительно повернулся и исчез в дверях, прежде чем Элис успела снова запротестовать. Она укоризненно посмотрела на Гэла, который сперва наивно захлопал ресницами, но потом произнёс без всякой наигранности, безапелляционно, как отрезал: — Тебе это нужно. Не спорь. У Элис не было сил спорить. Она опустилась в кресло и прикрыла глаза, откинув голову на спинку. Тело молило об отдыхе, и она провалилась в какое-то полузабытье на минуту-другую, снова увидев перед собою залитые пеной, закопчённые бока своего старенького фургона. Рядом раздалось деликатное покашливание, и Элис с трудом заставила себя поднять голову. Миллер стоял возле кресла с лэптопом, казавшимся игрушкой в его больших руках. Огляделся и деловито пристроил его на стеклянном низком столике, откуда Гэл проворно убрал вазу с фруктами, немедля захрустев яблоком. Элис открыла скайп совершенно машинально и очнулась только, когда после пары гудков соединения из-за пиратской аватарки раздался хрипловатый голос Кита, удивлённый и встревоженный: — Что это тебе не спится, красавица моя? И тогда Элис зарыдала — так, словно этот короткий привычный вопрос прорвал какую-то плотину. Она не хотела этого. В самом деле не хотела. Но она ничего не могла с собой поделать — слёзы хлынули сами. Она скорчилась в кресле, буквально ослепнув от эти слёз и только почувствовав, как Миллер растерянно толкает ей в руки мокрый холодный стакан, расплёскивая воду ей на колени, а потом так же настойчиво и неловко суёт пачку бумажных салфеток. А в это время Гэл, заикаясь и путаясь в словах, кое-как пытался растолковать Киту, что же произошло. Господи Боже, ей нельзя было так раскисать, ни в коем случае! Элис несколько раз судорожно выдохнула, высморкалась, утёрла глаза и наконец проговорила срывающимся ломким голосом, жалобно, как маленькая девочка, как последняя дура: — Кит, футболки Кона сгорели! И свадебные фотографии! Ничего-то у меня не осталось, совсем, совсем ничего! Только в бу-бумажнике! И, может, на жёстком диске, если в полиции сумеют… Губы у неё затряслись, и она зажала рот ладонью, чтобы опять не разрыдаться, не напугать Гэла, который и так уставился на неё не то что в растерянности, а в полной панике, бедный малыш. А Кит сказал, помолчав почти с минуту, так что она решила, будто связь прервалась: — Вот же сучье дерьмо! И опять тяжело умолк. А потом велел: — Эсмеральда, ну-ка, включи камеру. Хочу посмотреть на вашего… м-м-м… гостеприимного хозяина. Камеру включил, однако, не Гэл, а сам Миллер, так напряжённо уставившийся на аватарку, словно хотел разглядеть за нею самого Кита. Элис молча смотрела припухшими глазами на его широкие плечи, обтянутые некогда белой, а теперь испятнанной гарью рубашкой, и на хмурое сосредоточенное лицо. — У вас вся физия в саже, шериф, — громко объявил наконец Кит. — Но вы выглядите до чертей порядочным и способным выебать того мудилу, который спалил нашего Старикана. Как следует выебать, на совесть — а вы человек совестливый, это тоже сразу видно. Эсмеральда, это ты там ржёшь? Веди себя прилично, маленький негодяй, здесь дама. — Господь всемогущий, — почти благоговейно пробормотал Миллер. У Элис невольно вырвался дрожащий смешок, а Кит, как ни в чём не бывало, продолжал: — Скажу банальность — не стоит обращаться ко мне так высокопарно, можно просто Кит. Я хакер-паралитик, больной на голову, говорю всё, что мне в эту голову взбредёт. Рекомендую привыкнуть и быть ко мне максимально толерантным, так вам же проще будет, — он хмыкнул. — Наша леди Не-Даёт считает, что я агент КГБ, можете тоже так считать, это мне льстит. Я живу, вернее, доживаю или выживаю, это уж как повернуть, в столице Сибири, и нет, медведи у нас по улицам не ходят, и да, я надеюсь, что вы прикроете задницы этим двоим побродяжкам. Коль уж я сам не могу этого сделать. Или надерёте, если они станут рыпаться и доказывать свою крутизну вместо того, чтобы спрятаться за вашей широкой спиной и сидеть, не высовываясь. Кстати, вы что, не женаты? Я думаю, будь у вас миссис Миллер, она нипочём не позволила бы вам притащить в свой приличный дом пару голодранцев, которые находят повсюду трупы, как грибы. Чересчур симпатичных голодранцев вдобавок. — Да, — после долгой-долгой паузы растерянно подтвердил Миллер. — То есть… я живу… жил один. — И никогда не были женаты? Сколько же вам лет? По виду около тридцати пяти, я прав? Элис охнула от негодования, ну, а Гэл, наоборот, блаженно заухмылялся, явно наслаждаясь каждой минутой этого диалога. — Н-нет, — процедил Миллер. — То есть да, правы. — Позвольте резонный вопрос — почему? — Кит! — обретя дар речи, возмущённо выкрикнула Элис. — Прекрати этот бестактный допрос сию же минуту! — Не ваше дело, — видимо, тоже придя наконец в себя, отрезал шериф. Скулы его запунцовели даже под пятнами сажи, а Гэл вдруг фыркнул и заметил сквозь смех: — Забейте, шериф, это он просто пытается развлечь нашу леди! — О Боже милостивый! — Элис схватилась за голову. — Какой ты стал догадливый, Эсмеральда! — ехидно откликнулся Кит, а Миллер, поспешно отступая к дверям, объявил: — Я… пойду приведу себя в порядок. С вашего позволения. — Так и быть, позволяю, — царственно проронил Кит, а когда за Миллером захлопнулась дверь, сказал очень мягко и серьёзно: — Свобода лишь в том, чтоб быть абсолютно нищим, Элис Не-Даёт. Считай, что добрый Боженька и Мария-Дева нашего Эсмеральды возжелали, чтобы ты начала жить сначала. Как птица Феникс. Фургон застрахован? — Да, — пробормотала Элис, откашлявшись. — Придут страховщики, все бумаги я соберу. Мы будем выступать у Гаса и везде, где только можем. Я не собираюсь сидеть на шее у Миллера. Постараюсь купить другой фургон как можно быстрее. — У него весьма крепкая шея, как я заметил… и вообще, дайте ему сперва сцапать этого поганца, — заявил Кит безапелляционно. — Не дёргайтесь хотя бы некоторое время. Кстати, я почему-то уверен, что это не он спалил Старикана, чтобы наконец заманить вас обоих к себе, но удостовериться не мешает. — У него алиби, он был в полицейском участке, — деловито сообщил Гэл, и Кит одобрительно хмыкнул: — Что ж, допускаю, хотя он мог и нанять кого-нибудь. А Элис опять простонала, хватаясь за голову: — Кит! Ну что ты городишь! — Да ладно тебе, дорогуша, — легко отозвался тот, — ты чересчур доверчива, как Красная Шапочка, а я — старый битый волк и не могу исключить никого из своего списка подозреваемых. Учитывая же то, что Эсмеральда нашёл мертвяков разного пола, я и за него всерьёз волнуюсь. Ваш грёбаный маньяк просто всеяден… Чёрт, я как никогда, хочу быть рядом с вами, несчастные вы дуралеи! — Это всё из-за меня, — вдруг проговорил Гэл тихо и хрипло, и Элис вскинула на него тревожный взгляд. Парень снова сидел на полу, низко опустив голову и уставившись на свои руки, крепко сжимавшие гриф гитары. — Если бы я не встретился с Элис, ничего бы не случилось. Она бы спокойно уехала отсюда после родео, и всё. А тут я… Элис почувствовала, как всё обрывается у неё внутри. — Эй, эй, Эсмеральда, фигню-то не болтай, — начал было Кит, но Гэл только непреклонно мотнул опущенной головой: — Сами подумайте, это же правда. Из-за меня у неё всё погибло… твой единственный дом, Элис. Всё, что тебе было дорого. Элис молча сползла с кресла и села рядом с ним, ухватив за плечо. Гэл попытался вывернуться, но она силком развернула его к себе, приподнимая ему голову за острый подбородок и заглядывая в лицо. В его тёмных глазах сверкали слёзы, горячие и отчаянные, капая ей на руки. — Какой же ты дурачок, Гэл Чирешару, только ты мне дорог, ты мне дороже всего на свете, — срывающимся полушёпотом проговорила она, неловко прижимая к себе его упрямую кудлатую башку и чувствуя, как он весь дрожит в её руках. — Мне тебя послали Иисус-Спаситель и Мария-Дева, сам же сказал, и так оно и есть. — А я?! — сварливо осведомился Кит позади них. — Я тебе уже не дорог?! Всё, я сейчас пойду и застрелюсь. Прекратите там реветь, вы оба. Я всё слышу. — Мы не ревём, — возразила Элис и кое-как вытерла глаза. — Я тебя тоже люблю, ехидный ты медведь… и если бы ты смог сюда приехать, я бы тебе показала, как сильно. — Ого! Да я сегодня весь удрочусь, воображая это! — весело провозгласил Кит, и Гэл прыснул сквозь слёзы, а Элис торопливо зажала ему уши обеими ладонями, словно это могло помочь. — Отстань от парня, женщина, я не только всё слышу, но и всё вижу. Эсмеральда, ответствуй немедленно — сколько родных песен ты знаешь? — Че-го? Песен? Каких песен? — сипло вымолвил Гэл, часто моргая мокрыми ресницами и машинально утирая нос ладонью. — Ты же цыган. Цыганских песен, чёрт тебя дери! — весело гаркнул Кит. — Я желаю послушать цыганские песни, как Лев Толстой, хотя ты понятия не имеешь, кто это, дикое ты дитя душистых прерий, но леди Не-Даёт тебе расскажет. Не суть. Вот эту песню ты наверняка должен знать, не сам же Кустурица её сочинил, — и он запел низким дрожащим голосом, но очень верно ведя мелодию: — Sa o romale phuchena bubamara sose ni c'elel, devla, devla mangav la o' lake mera merav sa e romen puchela bubamara sose achela devla, devla vacarle, bubamara tuka pocinel… — Hej, romale a shunen e chavoren gungle zurale bubamara chajori baro grga voj si o djili... — подхватил Гэл, проведя пальцами по струнам своей гитары. Глаза его засверкали, но уже не от слёз. И они загорланили вдвоём: — Djindji rindji bubamaru ciknije, shuzhije ajde more kor romesa… Djindji rindji bubamaru ciknije, shuzhije ajde more kor romesa… Shavale! Romale!… Элис не выдержала и проворно схватила вторую гитару. Уж что-что, а подыграть этим сумасшедшим она могла. И хотела! Когда песня закончилась, Элис подняла смеющийся взгляд и увидела застывшего у порога Клода Миллера — чисто выбритого, в свежей белой рубашке. Тот молча поднёс палец к губам. А когда к двери обернулся взахлёб хохочущий Гэл, Миллера на пороге уже не было.