Франкенштейн

      Франкенштейн открыл глаза, и тут же все нутро завопило об атаке. Мужчина вскинул ладонь, пытаясь выставить щит. Неожиданно, но на поднятие рука отозвалась тяжестью, как будто в ней было зажато что-то тяжёлое.       Меч остановился в нескольких сантиметрах от головы. Меч?       Учёный моргнул, глядя на лезвие, так близко находившееся около его виска. Лезвие надёжно крепилось к рукояти, крепко удерживаемой в руках… Ларо?       Франкенштейн осторожно повёл глазами, постепенно узнавая местность. Он во дворе своего особняка, тренируется с учителем. Но ощущения были донельзя странные. Словно он всё ещё не проснулся. Не во сне, а именно после сна.       — Виконт? Вы с ума сошли отвлекаться во время боя?       Франкенштейн молчал, глядя на учителя. Он помнил его до мельчайшей морщинки, которой сейчас у мужчины не было.       — Всё в порядке? — чуть настороженнее уточнил Ларо. — Виконт?       Постепенно мужчина стал осознавать себя. Он словно дома. Сон?       Но он давно научился отличать сон копья от настоящего. И это не было похоже на сон.       Это больше похоже на шанс вернуться в прошлое.       И Франкенштейн не знал, сколько ему дано времени.       — Где мама?       — У себя, виконт, в комнате. Да что случилось-то? Кейта к миледи живо! Только его!       Франкенштейн уже не слушал короткого приказа, бежал. Бежал со всех ног, отмечая медленность неулучшенного тела подростка. Бежал, надеясь успеть до того, как это наваждение закончится.       — Мама!       Он помнил этот особняк и точно знал, куда надо идти. Почти врезавшись в дверь, тем самым открывая её, Франкенштейн вбежал внутрь, взглядом выискивая Юни и бросаясь к ней. Обнимая так крепко, почти до боли сжимая в руках. Вдыхая полузабытый запах волос, заново вспоминая теплоту рук, осторожно оттеснивших его и обхвативших лицо.       — Франкенштейн, что с тобой? — вроде бы спокойно спросила Юни. Только в глазах волнение и желание помочь.       — Мне столько всего надо тебе рассказать!       Грохот двери заставил вздрогнуть и тут же оттеснить мать за себя. Только потом он вспомнил, что в этом отрезке времени не было такой опасности.       — Юни, ты в порядке?       В комнату вбежали переполошенные Кейт и Ларо с мечами наизготовку. Однако увидев, что кроме них никого нет, оружие убрали, дверь закрыли.       Некоторое время молчали. Франкенштейн отошёл на несколько шагов, вглядываясь в родные лица, забыв о том, что у него идеальная память, и пытаясь впитать каждую черту их лиц в себя до того, как сказка кончится.       — Что случилось, Франкенштейн? — мягко спросил Кейт, подходя ближе. На шаг позади держался Ларо. Юни, стараясь не стучать каблуками, отошла к брату.       Учёный глубоко вздохнул. Конечно, они волнуются, надо бы придумать что-то в стиле его… тринадцати? И просто побыть с ними! Хотя бы эти несколько минут, часов, может, дней, но с губ уже срывалось совершенно другое:       — Простите меня.       Он знал, что они не поймут, за что он просил прощения. Не тот отрезок времени, но должен был сказать им хотя бы так! И Франкенштейн продолжил уже твёрже:       — Если бы я тогда не ушёл, если бы я остался, вы бы все остались живы. Я не думал, я всегда бежал спасать мир, но никогда не ставил вас перед ним, наивно полагая, что вы выживите, как и всегда до этого, что останетесь со мной. Простите меня! Вы не представляете, как бы я хотел всё исправить! Я бы уговорил вас на улучшение, я бы спрятал вас в тот день! Взял бы с собой куда угодно, я… — Щёки обожгло слезами, но Франкенштейн зло стёр их, ругая эмоциональность детского тела.       — Такое не прощается, — глухо проговорил он. — Но я надеюсь… Я просто хотел хотя бы… успеть попрощаться? Чтобы вы не уходили без меня. Не такой смертью. Не вы.       Все трое молчали, что было ненормально, потому что в их глазах подросток должен выглядеть как минимум странно, говоря об их смерти. Учёный отвёл глаза, вдруг почувствовав, что не может смотреть на семью сейчас. Потому что потом он проснётся и снова будет жить. Без них.       — Мы никогда не держали на тебя зла, Франкенштейн, — первая нарушила тишину Юни. — Если бы ты не взялся за спасение мира, кто знает, когда бы мы погибли? Наш особняк всегда был первым на пути монстров. Я прощаю тебя.       Вздрогнув, мужчина посмотрел на неё. Юни словно изменилась, чуть постарела, сменила платье. Они уже не в особняке, а в деревне. В нём самом чувствовалась прежняя сила, он снова стал собой.       — Мы сами выбрали путь меча, парень, — проговорил Ларо. — И я, и Кейт точно знали, что смерть встретит нас на поле боя. Ты не виноват в том, что произошло. Я прощаю тебя.       — Кто знает, что бы сделал и куда бы направился колдун, не уничтожь ты его, — мягко, так, как умеет только он, улыбнулся Кейт. — Твоя интуиция тебя никогда не подводила. Может быть, в ином случае погибла вся деревня? Весь мир? Три жертвы, пусть такие ценные для тебя, но почти ничего не значащие для остальных — не такая уж и большая цена за мир, да? Я прощаю тебя.       — Вы не злитесь?       — Нет, конечно, — улыбнулась Юни, словно прочитав его мысли. — Мы знаем, где ты сейчас, какой путь прошёл. Мы знаем, что ты больше не один. Мы всегда рядом.       — Мы рады за тебя, парень.       Кейт подошёл первым, крепко обнимая, сбоку тут же прижалась Юни. Ларо, фыркнув «телячьим нежностям», всё же подошёл, прижимая ученика к себе.       Тепло.       Франкенштейн давно не чувствовал этого тепла.       Они не злятся.       Они простили его.       Ему, оказывается, надо было знать это.       Франкенштейн закрыл глаза, проваливаясь в черноту. Открыл глаза, сразу садясь. Он был дома, в Корее, на улице — глубокая ночь, даже фонари не горели. Мерно тикали часы, стрелки показывали половину четвёртого. Это не было похоже на сон. Это было что-то большее. Словно он действительно вернулся на секунду в прошлое. Нет, не в прошлое, куда глубже, туда, где находится грань между миром душ и его миром.       Он никогда не верил в подобную чепуху, даже когда сам Мастер рассказывал что-то подобное, не вслушивался.       Теперь знал, что это есть.       Внутри стало тяжелее, но тяжесть не была во вред. Просто заполнилась та пустота, что терзала его сердце с самой их смерти.       Франкенштейн лёг обратно на подушку, внезапно понимая, что воспоминание о них не ударило болью в груди, не дало Тёмному копью пищи для атак. Оно разлилось теплом, как и должно быть, когда думаешь о семье.       Он не успел тогда попрощаться, но лучше поздно, чем никогда, правда?

***

      Кадис Этрама ди Рейзел устало обмяк в своём кресле, радуясь, что никого вокруг нет. Это потребовало больше сил, чем он планировал, но благородный не жалел, чувствуя по связи, как пропадает тёмное пятно грусти и сожалений с души человека.       Выдохнув, ноблесс выпрямился и сделал глоток чая, смачивая пересохшее горло.       Этих троих даже искать не нужно было, сами потянулись, стоило только позвать. Они действительно хотели помочь своему Франкенштейну.       И были готовы ухватиться за любую помощь, лишь бы сказать эти слова:       «Я прощаю тебя».       Как мало нужно было Франкенштейну, чтобы стать сильнее.       Как много это «мало» значит!       Сделав ещё глоток, Рейзел отставил чашечку на блюдце. Когда он довёл их обратно, чтобы души ушли спокойно, без лишних приключений, они вдруг повернулись, глядя прямо на него. Они не должны были знать о нём, поэтому ноблесс тогда растерялся.       — Спасибо вам, — улыбнулась Юни. — За то, что остались подле моего сына. За то, что помогаете ему так же, как и нам помогли когда-то. Я ведь помню вас. Мы помним.       Кейт крепко пожал его руку, и в голове на мгновение промелькнула шальная мысль о том, как бы Геджутель отреагировал на этот человеческий жест. Надо будет попробовать!       — Вам не за что благодарить меня. Франкенштейн сам пришёл ко мне.       — И вы не прогнали, — пожал плечами Кейт.       — И вы защитили, — улыбнулась Юни.       — Вы привели нас к нему, — закончил Ларо, с интересом оглядывая незнакомца.       Помахав рукой, все трое ушли, теперь уже навсегда упокоившись. Не только Франкенштейна терзало это чувство. Их души тоже метались, зная, как больно их смерть ударит по нему.       По сыну.       Племяннику.       Другу.