heavydirtysoul

Каждый раз, когда кто-то предлагает Джиму Гордону поговорить о чувствах, он поджимает губы, качает головой и говорит: не сейчас. «У нас есть более важные дела» «Мы можем поговорить об этом позже?» Джим никогда не отвечает на прямые вопросы, Джим говорит «я справлюсь» и не спрашивает в ответ «справишься ли ты?»; Джим делает вид, что проблем не существует, и он до сих пор уверен, что только работа может быть настоящей головной болью. И он верит в это до сих пор, как будто из-за своей сумасшедшей бывшей он не оказывался привязанным к креслу в Готэмском кафедральном соборе; как будто бы его идеальная, но уже бывшая, не собрала его вещи, пока он был на очередной смене, и не выставила их за порог своей квартиры. Джим бы не позволил ни одной женщине влезть между ним и его работой; справедливость – превыше всего. Но сейчас, когда Брюс Уэйн входит в комнату, заслуженный бегун от ответственности Джим Гордон понимает, что ему придется поговорить, о чем бы то ни было, и поговорить прямо. Если бы он внимательнее следил за своей жизнью, то заметил бы, что единственный человек, с которым он всегда говорил начистоту, стоит сейчас перед ним и держит в руках стакан с водой и маленькую белую таблетку на раскрытой ладони. Джим улыбается и кашляет, чтобы прочистить горло. – Брюс. Ты в порядке? – Да, детектив. – Брюс отзывается не сразу; он рассматривает перебинтованное плечо Джима, и кончики его пальцев шевелятся, будто желание дотронуться внутри борется со страхом быть непонятым. На его бледных щеках – едва заметный румянец, который Джим не замечает; закат окрашивает комнату в розовые тона, заливает золотистым сиянием корешки старинных библиотечных книг, Брюс стоит к окну спиной, и силуэт его изрядно вытянувшейся фигуры кажется еще более худым, чем обычно. – Вам нужно поспать. На губах Джима снова появляется та самая ухмылка, которую Брюс не любит. Все выражение его лица словно говорит: ты слишком молод, тебе не понять. Стена непонимания между ними – не в разнице возраста, а в том, как эту разницу воспринимают другие. Брюс чувствует себя почти взрослым. Он закусывает губу и, опережая «не все так просто», готовое повиснуть в воздухе, говорит: – Сначала вам нужно позвонить детективу Буллоку, конечно. Предупредить его и убедиться, что он в порядке. Я принес вам обезболивающее и телефон. Маленькая таблетка оказывается неожиданно тяжелой. Джим держит ее на ладони, пока Брюс достает телефон, а потом закидывает в рот. Горечь разливается на языке, вода в стакане – холодная, а пальцы Брюса – теплые, и когда Джим задевает их, ему становится не по себе. – Я предлагаю вам лечь в комнате для гостей. Джим кивает. Он ставит стакан на стол, вместо того, чтобы отдать его обратно в руки Брюсу. Тот поджимает губы; в комнате повисает неловкость. – Позовите Альфреда, если вам что-нибудь будет нужно. Джим снова кивает. Он чувствует, как внутри живота селится неприятное ощущение, будто он вот-вот может раскрыть дело, но не способен прямо сейчас найти ниточку, за которую потянуть, чтобы начать распутывать последние узелки. Но в этом деле – в том, в которое он смог вляпаться, просто открыв свой рот, – нет никаких оставшихся узелков. Все ясно как день: наемники, которых в Готэме найти легче, чем нормальную забегаловку; лучшие наемники, которых только может найти комиссар полиции. Разбитые окна, пистолетные выстрелы, чудесный герой-мальчишка, который спасает своего старшего товарища. – Брюс, – Джим морщится от остатков горечи на языке и сглатывает, – как ты вообще оказался в моей квартире? Если бы ты не приехал, я был бы уже мертв. Недосказанность, неприятно царапавшая Джима изнутри, наконец, отпускает. – Я собирался поговорить с вами, детектив, – Брюс наклоняется за стаканом и вертит его в ладонях, стараясь не смотреть Гордону в глаза, – мне невероятно повезло, что я оказался там, это просто… Он вдруг замолкает; стакан падает из его рук, глухо звякает, но не бьется. Брюс шагает вперед и обнимает Джима так порывисто, будто просто падает в его руки. Джим, конечно же, ловит. Если бы он был чуточку внимательнее, если бы он думал о чем-то, кроме своей работы (черта с два), то он давно бы заметил, что мальчик, который не допускает чужих прикосновений, словно маленький дикий зверек, сам всегда тянет руки ему навстречу. Брюс обнимает его, прижимается щекой к виску, обхватывает за шею и замирает; Джим собственной грудной клеткой чувствует, как бьется сердце напротив. Он помнит, как Брюс утыкался носом в его шею, когда был младше. В больнице его лицо было мокрым от слез, после смерти Сары – его объятия были как глоток свежего воздуха. Он никогда не боялся, что Джим его оттолкнет, но сейчас его била мелкая дрожь, почти незаметная, но ощутимая, если сомкнуть руки на лопатках и прижать к себе поближе. – Все в порядке. Вся усталость и боль, скопившиеся в Джиме за последние несколько месяцев, вытекают сквозь кончики его пальцев; он гладит Брюса по спине раскрытой ладонью и закрывает глаза. – Я ужасно испугался за тебя. Джим готов поклясться, что Брюс сказал именно это; он отстраняется и вздыхает, потому что глаз Брюса не видно из-за челки, закрывающей лицо. – Позвоните вашему напарнику, детектив, нужно убедиться, что с ним все в порядке. Мысли о том, что у Харви могут быть проблемы – холодный душ посреди теплой, даже жаркой комнаты. Джим берет из рук мальчишки телефон и поспешно набирает номер. Сердце едва не пропускает удар, но Харви берет трубку (голос у него крайне недовольный). – Смена закончилась, Джимбо, и я все еще не собираюсь помогать тебе. Джим сглатывает ком в горле и быстро говорит: – Харви, будь осторожен, уезжай из города на выходные, не лезь к Коннору, вообще никуда не лезь. А еще лучше – отсидись у Пингвина, к нему точно не сунутся. Телефонная трубка молчит несколько секунд. Харви резко становится собранным и скупым на слова: – Наемники? – Да, скорее всего двое. Я в безопасности. – Забираю свои слова насчет помощи обратно. Джим улыбается. Он ловит взгляд Брюса и, повинуясь внезапному порыву, тянет вперед здоровую руку и сжимает его плечо. – Сиди спокойно, герой, мне уже помогли. Позаботься о себе. Брюс сжимает свои пальцы поверх сильной ладони Гордона – надо же так уметь одновременно поддерживать и получать поддержку самому; он забирает обратно телефон и отходит от Джима – они разъединяются, как кусочки паззла, легко и просто; комната тонет в оранжевом свете заката, из приоткрытого окна пахнет цветущей липой. Альфред, который обычно передвигается по дому абсолютно неслышно, специально топает в коридоре. Чертов старый хитрец, думает Джим. Брюс, встрепенувшийся от звука шагов, отскакивает от Гордона на несколько шагов, одергивает рубашку – расстегнутая верхняя пуговица, мягкая клетчатая ткань, – и приглаживает волосы. Альфред приучил мальчишку выглядеть достойно в любой ситуации, и Джим голову дает на отсечение, что никто чужой бы ни за что не догадался, что только что Брюс держался за него, как утопающий. Никто чужой, но только не Альфред. – Ваша комната готова, детектив, сэр. Он смотрит на Джима, и на его лице написано – я-то все понял давным-давно, а ты? Ты понял? Джим моргает несколько раз, чувствуя себя еще большим непроходимым придурком, чем обычно; он чувствует, что что-то ускальзывает от его внимания, но не может понять, что именно. Брюс уходит из комнаты, снова оставляя их с Альфредом наедине, и это оказывается еще более напряженным, чем все, что произошло до. – Нет? – Альфред приподнимает брови и хмыкает себе под нос. Он очевидно ведет себя так, как будто у него над Джимом есть огромное преимущество; информация, которая известна лишь ему. Это так сильно раздражает, что Джим сдерживается от комментария только потому что обязан Альфреду и Брюсу жизнью, не меньше. – Значит, позже, – дворецкий кивает сам себе и только тогда смотрит Гордону в лицо. Джим может поклясться – Альфред над ним смеется. В комнате для гостей высокие окна, но занавески задернуты так плотно, что почти не пропускают свет; простыни на кровати холодные и пахнут свежестью и сосновым лесом, рядом, на тумбочке, стоит высокая чашка с теплым чаем и лежит пластинка с обезболивающими таблетками. Джим закидывается еще одной перед сном – просто на всякий случай, а потом ложится, стараясь не задевать больное плечо. Он смотрит в потолок – белый, идеально отбеленный, чистый, как и все в этом поместье, и думает, насколько же ему хватит времени. Сутки, чтобы отдохнуть, выспаться и прийти в себя. Еще половина дня, чтобы добраться до Пингвина и попробовать уговорить его помочь. Если кто и может справиться с наемниками комиссара (комиссара полиции, черт возьми), то только Пингвин. Пожалуй, Брюс все же одобрит эту идею. Иногда, говорит он, не самый правильный путь ведет к тому, что обязательно должно случиться. Джим засыпает, ему снится заснеженный Готэм, чистый и светлый, каким он не бывал прежде. Все улицы – светлые, неоновые вывески бликуют в сугробы, откуда-то доносится музыка. Прохожие идут навстречу Джиму и улыбаются; он никогда не видел такого раньше, и на сердце, где-то под холодным металлом полицейского значка, становится тяжело. Здесь должен быть подвох. Гордон слышит, как шипит рация. Он стоит посреди улицы, снежинки танцуют в воздухе, холодят затылок, забираются за воротник форменки и тают на голой шее. Прохладный воздух, мятная жвачка, ощущение свободы и обмана; Джим оглядывается и видит в переулке слева знакомую спину. Он зовет его: «Брюс!», но мальчишка не слышит. Откуда-то Джим точно знает, что именно в этом переулке убили Томаса и Марту Уэйн. На стене граффити – улыбающееся лицо, это чертова насмешка, карикатура на реальность, Гордон бежит за мальчиком, четко зная, что в кобуре у него пусто, никакого пистолета. Только голые руки, сбитые костяшки; каждый коп знает – пушка лучше, чем кулаки. Брюс оборачивается и кричит так громко, что Джим просыпается. Он успевает в комнату Брюса первым. Дверь открывается без скрипа, вокруг – полнейшая тишина, только занавеска шелестит на окне. – Брюс? Джим Гордон, абсолютно безоружный, в мягких пижамных штанах и повязке, пропитанной потемневшей кровью, садится на край кровати и трясет Брюса за плечо. Тот медленно разлепляет веки и выдыхает: – Мне приснился кошмар. Джим мысленно отвечает: «мне тоже» и обнимает его за плечи. * Альфред просыпается от чужого крика и подрывается так, что шрамы от недавних ранений начинают ныть. Он накидывает халат (в его кармане – револьвер) и идет по коридору, стараясь не шуметь; прислушивается к тому, что происходит в доме. Конечно, любой большой дом, и особенно особняк Уэйнов, живет ночной жизнью. Альфред останавливается у комнаты Брюса и слушает: – Мне приснился кошмар. – Это всего лишь сон. – Я знаю. Останься, пожалуйста. Альфред медленно опускает веки. Глупый, глупый мальчик. А детектив Гордон – и вовсе непроходимый тупица.