heavydirtysoul

Солнце заливает комнату ярко-желтым; Брюс медленно разлепляет веки и протирает глаза кулаком – еще совсем детский жест. Хочется уткнуться в подушку, от которой веет сном и теплом. Брюс пытается повернуться на бок, проезжается затылком по смятой простыне и вдруг замирает – осознание, такое же медленное, как его ленивые утренние движения, накрывает его незаметно. Брюсу везет, что он уже лежит – иначе ноги стали такими бы ватными, что он не смог бы устоять на них и осел бы на пол. Брюс Уэйн умеет держать себя в руках, но с таким уровнем неловкости ему еще сталкиваться не приходилось. В конце концов, что он может вообще поделать, если детектив Джим Гордон лежит в его постели, и его рука, черт возьми, все еще обнимает Брюса за талию. Он спит, и лицо его, спокойное, не такое напряженно-сердитое, как обычно, кажется гораздо моложе, чем когда он бодрствует. На щеке – след от подушки, и Брюс с замиранием сердца задерживает над ним руку; кончики пальцев подрагивают, он медленно вдыхает свежий утренний воздух, а потом опускает руку ниже и касается щеки Гордона – невесомо, едва ощутимо, чтобы тут же отдернуть и снова прижаться к подушке затылком. Проснется или нет? Джим жмурится, как будто вот-вот проснется, но расслабляется снова, и Брюс, наконец, выдыхает; от недостатка кислорода кружится голова. Он лежит ровно на том же месте, на котором проснулся, и боится пошевелиться: простыня под ним повторяет контуры худого тела. Гордон не убирает руку: кончики его пальцев касаются ребра Брюса, запястье лежит поперек живота. Он размеренно дышит, и уже совершенно точно не собирается просыпаться, солнце, лучом скользнувшее по щеке Брюса и разбудившее его, от Гордона еще далеко. Брюс щурится на солнце и на несколько секунд закрывает глаза. Постель, нагретая жаром их тел, кажется ему одновременно самым страшным и самым прекрасным местом в мире. Кажется, рядом с детективом Гордоном всегда так – страшно, но невероятно хочется жить. Страх перевешивает; быть в постели в одном нижнем белье (пижамы Брюс перестал носить лет в двенадцать), когда Джим проснется, Брюсу совсем не хочется. По крайней мере, точно не сейчас, когда он даже не поговорил с ним начистоту. Именно поэтому он, стараясь быть тихим, почти неслышным, задерживает дыхание и выскальзывает из-под тяжелой руки. Паркет теплый от солнечных лучей, тень Брюса на мгновение перекрывает лицо Гордона, и тот снова морщится во сне, а потом переворачивается на другой бок и собственническим жестом обхватывает чужую подушку. Брюс улыбается, едва ли замечая, как покраснели его щеки. Он накидывает халат и на цыпочках выходит из комнаты. Дверь предательски поскрипывает ему в спину. Брюс едва выдыхает, как мир подкидывает ему испытание чуточку посложнее: – Доброе утро, мастер Брюс. * Альфред размешивает чай, и звук ложки, бьющей по фарфору, действует Брюсу на нервы. Он сидит за столом на кухне – плечи напряжены, руки в кулаках, глаза в столешницу; Альфред же непоколебим. Он молча подает Брюсу чай и спрашивает: – Тосты? – Я не голоден. – Тогда может быть вы, юный сэр, подниметесь обратно в свою комнату, и спросите детектива Гордона, собирается ли он завтракать? Щеки Брюса вспыхивают, и он отводит глаза в сторону. Альфред тяжело вздыхает и садится рядом. Он упирается в столешницу ладонью, и вместо того, чтобы смотреть ему в глаза, Брюс рассматривает его пальцы. – Ничего не хотите мне рассказать, мастер Брюс? – Я не обязан отчитываться перед тобой. Он вскидывается; Альфред узнает этот взгляд. Точно также Брюс смотрел на него тогда, когда решил искать убийцу своих родителей. Видимо, обеспокоенность берет верх над выдержкой, и лицо дворецкого меняется, потому что Брюс смягчается и опускает плечи: – Мне приснился кошмар. Детектив Гордон просто был очень слаб физически, поэтому уснул рядом со мной. – Я не сомневаюсь, что между вами двумя, – Альфред делает выразительную паузу и придвигает к себе кружку с горячим чаем, – не было ничего, кроме крепкого совместного сна. И я ни на секунду не сомневаюсь в честности детектива Гордона. Я лишь сомневаюсь в вашей выдержке, мастер Брюс. И в вашем здравом рассудке, если говорить совсем уж честно. Альфред никогда не комментировал то, с каким постоянством Джим приходил Брюсу на помощь, а он эту помощь принимал; он молчал, когда Брюс, напуганный за своего старшего друга до смерти, бросался ему на шею; он терпел, когда Брюс начал выгонять из своего дома Селину (этому он был даже рад), и он совсем не удивился, обнаружив у своего подопечного журналы с вполне конкретным содержанием. Учитывая характер девчонок, которых жизнь подсовывала мастеру Брюсу, это было крайне очевидным исходом. Брюс трогает ладонью горячий бок собственной чашки с чаем. Альфред прав: ночью, когда Джим оказался совсем рядом с ним, Брюс едва не потерял собственный контроль. Чем взрослее он становился, тем ближе ему хотелось быть к Гордону. Со временем его безграничное доверие, распространявшееся, пожалуй, только на Альфреда и Джима, начало перерастать во что-то иное. – Ты думаешь, что мои, – Брюс с трудом продолжает, – чувства к детективу Гордону – потеря рассудка? – О, любые чувства – потеря рассудка, мастер Брюс. Пирожное? Альфред легко поднимает со своего места и идет в сторону холодильника. Он чувствует на лопатках взгляд мальчишки и тихонько фыркает себе под нос. Шестнадцатилетние подростки – головная боль, не иначе. – Но без них жизнь была бы совсем иной, верно? Брюс не отвечает. На высоком табурете, напряженный, с сердито сведенными бровями, он напоминает Альфреду гордого, но загнанного зверька. – Послушайте, мастер Брюс, – Альфред вздыхает и отставляет только что вытащенную из холодильника тарелку с пирожными на стол. – Детектив Гордон – человек, которому вы доверяете. Он сильный и привлекательный мужчина, ко всему прочему, и это нормально, что вы… проявляете к нему интерес. Он кладет руку на плечо Брюса, заставляя того расслабиться хоть немного. – Ни ваш отец, ни ваша мать не осудили бы вас. И я вас не осуждаю. Я хочу лишь сказать вам: думайте дважды, прежде чем совершать необдуманные действия, которые могут повлиять на вашу с детективом дружбу. Брюс кивает и утыкается носом в чашку. Альфред видит, что ему не по себе, и встает. – Приятного чаепития, сэр. – Ты идешь говорить с детективом? – вопрос настигает Альфреда на половине пути, и он останавливается в дверном проеме. – Нет, – отвечает он не оборачиваясь, – я собираюсь подстричь кусты в саду. А с детективом поговорите вы сами. * Джиму холодно. Обрывочные, неясные сны, всю ночь роящиеся у него в голове, выключаются, будто кто-то нажал на «стоп»; он открывает глаза и зарывается лицом в подушку. Обычно ему легко проснуться (еще легче – не спать совсем), но сейчас лень и тянущая боль в плече заставляют его прятаться от мира под легким пуховым одеялом. Одно усилие воли – Джим прокашливается и садится в постели. Он прикрывает глаза ладонью, чтобы солнце не ослепляло, и замечает – медленно, еще не до конца скинув пелену сна, – что он в чужой постели. Все комнаты в особняке Уэйнов были неуловимо похожи друг на друга: высокие окна, тяжелые шторы, полированное блестящее дерево, тонкий слой пыли, появляющийся на книгах к вечеру, несмотря на ежедневную уборку. И пахло везде примерно одинаково: воском свечей, которые жгли здесь с давних времен, еще до появления электричества – этот запах въелся в стены; бумагой, благородной пылью старинного дома, терпким солнечным светом, нагревающим пол и стены за день даже через занавески. Эта комната, по сравнению с теми, в которых уже успел побывать Джим, казалась более обжитой. На письменном столе у дальней стены – ворох бумаг, карандаши и ручки валяются под небрежно отодвинутым табуретом. На доске чуть выше – черно-белые фотографии и вырезки из газет. На тумбочке рядом со смятой постелью – фотография улыбающегося семейства. Джиму хочется провалиться под землю. Он воскрешает в памяти события прошедшей ночи одно за другим: перевязка, обезболивающее, страшный сон, крик Брюса. В голове звучит «останься» и Джим вздрагивает. Ему нужно как можно быстрее привести себя в порядок и убраться отсюда. Беспорядочные метания по комнате ничего не дают. Джим только обнаруживает пятна собственной крови на постели Брюса, которые возводят неловкость в немыслимую степень; больше ничего. – Не это ищешь? Джим резко оборачивается на голос. На подоконнике обнаруживается Селина. Они не виделись больше полугода, и Джим с ужасом для себя отмечает, что и она повзрослела. Селина была чуть старше Брюса, и теперь она превратилась почти во взрослую девушку – помешаться на узеньком подоконнике для нее было теперь не так просто, как раньше. Она улыбается одним уголком губ, как и раньше, и Джим подходит ближе, мысленно жалея, что он не вооружен. Мало ли, что эта чертовка может выкинуть. – Что ты здесь делаешь? – Твой дружок, Харви, попросил помочь. Она изящно спрыгивает на пол и протягивает Джиму небольшую сумку. – Здесь ключи от машины. Припаркована к западу от поместья, найдешь сам. Одежда и пистолет. А, – Селина вытаскивает из заднего кармана брюк смятый листок, – здесь адрес, люди Пингвина будут ждать тебя там. Джим щурится. – Ты разве не работаешь на него? – Неа. – Селина оглядывается и вдруг широко ухмыляется. – А ты разве не спишь с симпатичной докторшей Томпкинс? – Неа, – в тон ей отвечает Джим. Он заглядывает в сумку и торопливо натягивает на себя футболку. На размер больше, наверняка принадлежит Харви. – Причем здесь вообще это? – Ну, – Селина противно хихикает и шагает в сторону окна. – Если бы ты изменял Брюсу, я бы ему об этом сказала. Джим едва не давится воздухом, но Селина уже скрывается за оконной рамой. Блядство. По-хорошему, нужно было бы поговорить с Альфредом, попрощаться с Брюсом и уйти, но Джим не может оставить все как есть – комиссар полиции охотится за его собственной головой, и это действительно проблема, которая требует немедленного решения. Он потихоньку прокрадывается в комнату для гостей, в которой должен был ночевать, переодевается в одежду, которую прислал ему Харви, проверяет, заряжен ли пистолет, и засовывает его в кобуру. В кармане – бумажка с адресом, пачка обезболивающих, и телефон, который Брюс ему вчера отдал. – Доброе утро, детектив Гордон. Альфред показывается в дверях раньше, чем Джим успевает сбежать из поместья. У разочарования – горький привкус таблеток. – Не спрашивайте меня, как спалось, Альфред, – отзывается Гордон. Он приглаживает волосы ладонью и шагает навстречу дворецкому. – Мне передать мастеру Брюсу, что у вас появились неотложные дела, сэр? Альфред приподнимает брови. Черт возьми, думает Гордон, я просто должен попрощаться. – Да, Альфред, я был бы очень признателен. – Я также догадываюсь, что сказать ему, если вас вдруг постигнет неудача, сэр? – Видимо, догадываетесь. – Джим кивает, не видя ни одной причины отрицать правду. – Когда вы вернетесь, сэр, нас ждет весьма увлекательный разговор. – Если я вернусь. Альфред качает головой. – Нет, сэр, когда вы вернетесь. * – Ну и где ты был, приятель? Харви хлопает Джима по здоровому плечу и вышагивает рядом с ним дальше по коридору. Люди Пингвина сидят в дальней комнате китайского ресторанчика где-то на окраине города. Грязные запахи прогорклого масла и переваренной лапши въедаются Джиму в кожу, и он встряхивается несколько раз, прежде чем ответить: – В поместье Уэйнов. Брюс вытащил меня из моей же квартиры. – Теперь мальчишка тебя спасает, ха? Буллок, кажется, в восторге. Он редко бывает таким воодушевленным, разве что у них с Пингвином есть на Коннора действительно что-то стоящее. Джим набирает в легкие побольше воздуха и говорит ему: – Я спал с Брюсом. – Что? Ты переспал с Брюсом Уэйном? – Нет, Харви, я спал рядом с ним, это разные вещи. Харви ухмыляется. – Не, я так не думаю. Ему же шестнадцать. Джим закрывает лицо ладонью. Хуже будет только если его сегодня пристрелят.