heavydirtysoul

– Джим Гордон, мой старый добрый друг, – шаги Пингвина слышатся еще с противоположного конца коридора, их не спутаешь ни с чьими другими, и Джиму приходится закусить щеку изнутри, чтобы не бросить в ответ резкое «мы не друзья». Они вынуждены быть друзьями сейчас, Пингвин понимает это, чувствует это слишком хорошо – и пользуется этим как только может. Держать на потной скользкой ладошке одного из самых влиятельных людей в Готэме – настоящее удовольствие, поэтому у Освальда на лице сияет улыбка от уха до уха. Он останавливается в нескольких шагах от Джима и смотрит на него снизу вверх. Тошнота поднимается где-то из глубины желудка и застревает в горле, когда Джим пытается улыбнуться в ответ. – Здравствуй. Харви терять кроме самообладания совсем нечего; он привычно сует руки в карманы и обращается к Пингвину сам, хоть его никто и не спрашивал: – Давай не затягивать, гений, ты вроде вечером еще собирался выколачивать долги из мистера Вагнера. Пингвин щурится, и движения его становятся резкими и дерганными, как бывает всегда, когда он злится или теряет контроль. Джим посылает Харви красноречивый взгляд. – Всему свое время, мистер Буллок, – Пингвин вскидывает подбородок и протягивает в требовательном жесте ладонь. Джим наблюдает за ним и от мысли, что за такой короткий промежуток времени, этот паренек превратился из пешки в руках властной женщины в самопровозглашенного короля Готэма, ему становится не по себе. Если это сидело в нем самого начала, взращённое убеждениями матери – одно дело, но что, если это город так сильно изменил его? Не только город – мафия, убийства, кровь на его ладонях. – Мистер Пингвин, сэр, – один из громил протягивает Освальду пухлую папку. Он потрясывает ей над землей и на лице его появляется то самое, так хорошо знакомое Джиму, безумное выражение. Пингвин точно знает, что победит. Харви успевает первым; он выхватывает папку и раскрывает ее. Они с Джимом синхронно склоняют головы, пытаясь разглядеть мелкие буквы в тусклом свете грязной лампы. Пингвин потирает ладони. Он, в своем вычурном костюме, с зонтом-тростью и двумя головорезами в качестве охраны, выглядит в этой забегаловке куда более карикатурно, чем потрепанные жизнью Буллок и Джим. – Матерь божья, – Харви быстро пролистывает сшитые в одну папку материалы до самого конца, а потом снова возвращается к началу. Джим молчит. – Не благодарите, мистер Буллок. Джим, – Пингвин хлопает Джима по плечу, и тому все больше и больше кажется, что удавка перетягивает ему горло. Сначала его спас Брюс – и это добавило проблем уже к тем, с которыми Джим сталкивался лицом к лицу ежедневно; теперь – его шкуру из передряги вытаскивает мафиози, с которым у них одно сомнительное прошлое на двоих. Джим не хочет чувствовать себя обязанным, но, кажется, сейчас у него совсем нет выхода. – Я отвезу это Денту. Пара дней – и Коннор у нас в кармане. Здесь есть даже адреса свидетелей, Джим, если хотя бы половина этих ребят согласится давать показания, то тебе нечего опасаться. – Продажных копов – за решетку! – поддакивает Пингвин. Джим сжимает пальцы в кармане кожаной куртки, внутри как мантра звучит «спокойно-спокойно-спокойно», одно лишнее движение – и ему придется собирать вещи. Ничего, кроме памяти об отце, не держало Джима в Готэме до сегодняшнего утра. – Джим, – в этом помещении и так слишком тесно для такого количества людей, так что когда Освальд наклоняется еще ближе, Джим не может сдержать раздраженного фыркания. – Пташка нашептала мне, что юный Брюс Уэйн ищет убийцу своих родителей. Их взгляды пересекаются, и желание Джима взять пистолет растет с каждой секундой. – Пусть он будет осторожнее, не все киллеры в Готэме такие дружелюбные, как мой друг Паоло. – Что ты имеешь в виду? Грубый голос Харви возвращает Джиму остатки рассудка. Он отворачивается – взгляд прослеживает цепочку темно-бурых пятен на стене, как будто люди Пингвина тащили за собой истекающее кровью тело. Лампы, светящие в половину силы от жирного смога готовки, решетчатые окна, до которых можно дотянуться только на цыпочках; Джим предпочитает смотреть в пол и утыкается в носки своих ботинок. – Детектив Буллок – любитель греть уши у чужих разговоров, не так ли? – Послушай, приятель, – Харви поднимает ладонь в примирительном жесте и на всякий случай покрепче прижимает к себе папку с материалами на комиссара. – Никто не хотел никуда встревать. Я услышал случайно. Ну? Порядок? Пингвин кивает. Встрепанный, встревоженный и задетый, как нахохлившаяся птичка, он совсем не представляет опасности. Вот его пистолеты – другое дело. – Один из моих друзей, Паоло, по кличке «мясник», рассказывал, что к нему прямо в квартиру заявился мальчишка. Назвался Уэйном, расспрашивал, вынюхивал, и назвал одно имя. Паоло, конечно, его не запомнил, но если вы вдруг захотите пригрозить ему пистолетом, детективы, возможно с его памятью случится чудо. Пингвин отряхивает с лацканов пиджака несуществующие пылинки и перехватывает зонт поудобнее. – Он живет в нескольких кварталах отсюда, я продиктую адрес. Харви остается, а Джим выходит на улицу, и наполненная низенькими рабочими кухня кружится в его глазах вместе со всем остальным миром. Значит, Брюс не сказал ему. Джим помнит: по-юношески узкие плечи в его руках, тихий голос, теплые солнечные лучи. Он не отдавал себе отчет, но именно за эти воспоминания он держался все предыдущие несколько часов; теперь их нет. Прошло много времени с тех пор, как Брюс вручил Джиму полицейский значок и кивнул ему – скупо, но уверенно, глядя прямо в глаза. Видимо, слишком много, потому что убийца Уэйнов, все еще неизвестный, все еще на свободе, а у Джима Гордона все еще пустые руки и за душой ничего, кроме отчаянного желания помочь. Прошло слишком много времени, Брюс, конечно же, вырос, и теперь решает свои проблемы сам. Харви хлопает Джима по плечу привычным жестом, выбивающим все лишние мысли. Они садятся в машину, и Джим прислоняется лбом к прохладному стеклу. Солнце начинает печь сильнее, пыль поднимается от приборной панели; Харви курит, стряхивая пепел за окно, и светло-серые хлопья оседают на его костюме. – Поехали, отвезу тебя обратно к Уэйнам. Заодно расскажешь по дороге, что этот мальчишка опять учудил. Джим отнекивается, но слабо: – Они наверняка следят за твоей машиной, Харви. – Ну, так и что же, – тот заводит мотор и срывается с места, – выбора у нас все равно нет, Джимбо, хоть это и очевидный ход. К тебе в квартиру нельзя, Пингвин сдерет за услугу потом с тебя три шкуры, а тебе бы одну сохранить. Харви прав, поэтому Джим мрачно сползает с сиденья вниз. Хотел бы он, чтобы все это оказалось дурным сном, но в этом городе даже самый страшный сон намного лучше реальности. – Значит ты и мальчишка Уэйн… – Харви делает настолько выразительную паузу, что Гордону хочется его пристрелить. – Ха. Не подумал бы, но бывает всякое. – Между нами абсолютно ничего нет. – И поэтому вы спали в одной постели? Джим мысленно отмечает себе «надрать Кошке хвост» и раздраженно отзывается: – Не стоит верить всему, что тебе говорят. Особенно маленькие лгуньи. – Вруны всегда прямо говорят правду. – Харви усмехается и сворачивает к поместью Уэйнов. Джим настолько устал, что весь пейзаж за окном сливается для него в одну сплошную ярко-желтую черту. Он бодрствует всего несколько часов, а жизнь уже выбила из него все силы. Если бы не характер – пришлось бы выезжать на чистой злобе. – Это тоже она тебе сказала? – защита Джима дает очередную трещину. Он отворачивается и сосредотачивается на полосах света, смазанном голубом небе, ноющей боли в плече – лишь бы не на этом разговоре. – Слушай, Джим, ты же не зря вытаскиваешь задницу этого сосунка из всех передряг, в которые он только способен вляпаться. Не ты один, конечно, но то – его опекун, а ты-то ему кто? И играет в тебе явно не отцовский инстинкт, представить себе тебя в роли папаши у меня получается слабо. Значит, ответ очевиден. Харви останавливает машину и щелкает зажигалкой; дым застилает все вокруг. «Ты прав» предательски щекочут глотку, Джим прокашливается, но молчит. – Иди, дружище. Поговори с ним. * Джим поднимается по ступенькам поместья и уже заносит руку для того, чтобы позвонить в дверь, как сталкивается с Брюсом – лицом к лицу, и еще более неловкое столкновение придумать просто невозможно. Альфред маячит сзади, раздраженный и сердитый, и как только он видит Джима, то лицо его делается еще более суровым: – Вы вовремя, детектив. Мистер Уэйн, – дворецкий бросает на Брюса недовольный взгляд, – уже собирался лично ехать и искать вас, и никакие слова и увещевания не имели эффекта. – Мне жаль, Альфред. Гордону и правда жаль; он стоит на пороге, почти физически ощущая взгляд Брюса на себе. Тот как будто бы проверяет, не пострадал ли Джим еще сильнее за те несколько часов, что его не было. – Где вы были? – Как невежливо, сэр, – встревает Альфред. Джим, неожиданно для себя, смеется, и плечи его расслабляются. Он разворачивает Брюса спиной к себе и подталкивает обратно в дом. За закрытой дверью намного безопаснее, пусть даже эта безопасность – всего лишь иллюзия. Только сейчас Джим замечает, что Брюс и правда одет и полностью собран. Его куртка подозрительно топорщится, и Джим готов поспорить, что под ней – пистолет. Глупый, глупый мальчишка. – Решительности вам не занимать, – произносит Джим. Он сталкивается с Брюсом взглядом, его глаза – темные, живые, – вспарывают изнутри такие ощущения, которые Джим, как он думал, давным-давно похоронил внутри себя. Ни мягкая забота Ли, ни огонь и веселье Барбары не могли пробудить в нем то, чего внутри него коснулась вынужденная связь с этим странным ребенком. – Альфред, оставь нас. Они остаются вдвоем в коридоре поместья. Джим запоминает: серьезный, бледный Брюс, под глазами у него – синяки, видимо после ночного кошмара; полуденное солнце – снова – пролезает под дверь яркой полоской, зонтики, до блеска начищенная обувь, картины в темных деревянных рамках (спасибо, что не семейные портреты), и он сам, едва балансирующий на грани с реальностью, горько-разочарованный и усталый. – Детектив Гордон, я… – Брюс запинается, но тут же продолжает, – рад, что сейчас вы в порядке. Я хотел сказать вам это уже очень давно. Где-то в глубине души Джиму хочется, чтобы сейчас Брюс начал разговор о чем-то, в чем Джим силен. Чтобы он заговорил бы о смерти своих родителей, об убийце, о том, как он нашел его, как ходил по злачным районом Готэма и расспрашивал наркодилеров, воров и преступников; Джим бы нашел выход из этого разговора, он смог бы хотя бы что-нибудь ответить. Но Брюс, очевидно, хочет сказать совсем не это. – Вы сказали, что решительности мне не занимать. Джим кивает. Он хочет опереться о стену, но из уважения к Брюсу не делает этого. – Именно поэтому сейчас я действую как решительный человек. Гордон ожидает чего угодно: слов, нервов, даже слез. Но совсем не этого. Он видит, как Брюс приближается к нему – между ними три шага, два, один. Губы Брюса сладкие от чая, выпитого с утра, он прижимается к Джиму всем телом; долгие три секунды, в которые ладони Гордона не могут найти опору, а потом – еще несколько, – опускаются на лопатки мальчишки, притягивая ближе. Этот поцелуй случается, отматывать назад время точно не в их власти. Прежде чем закрыть глаза, Брюс замечает, как напротив нервно дергается зрачок, заполняя темно-синюю радужку почти полностью. Джим, конечно, не ожидает всего вот этого, но и не отталкивает – и, возможно, это зачтется где-нибудь там, наверху. Спустя мгновение их разбрасывает в разные стороны, Брюс с трудом удерживается на ногах, потому что это – Джим, его ладони и губы, и встрепанные волосы, и сбитое дыхание, мазнувшее по щеке, – лучше, чем он вообще мог представить. Это работает. Они вместе – это работает. – Я люблю вас, детектив, – выдыхает почти обреченно, и смотрит на Джима, мол, давай, заканчивай сказку, я же знаю, что так не бывает. Джим удивляется, как Брюс еще не сбивается на это «ты», так странно звучавшее ночью. Он все-таки опирается о стену, отсутствие завтрака и вчерашняя потеря крови дают о себе знать. Молчание повисает между ними, и Джим вдруг осознает, что ему придется ответить. В голове крутятся фразы разной степени неуместности: от «а что там с убийцей твоих родителей?» до «тебе шестнадцать, дружок». Джим напрягается изо всех сил, чтобы не сболтнуть глупость, потому что мальчишка перед ним – дрожит, растеряв всю свою решительность, как осенний лист на ветру. Поцелуй был хорош, и Джим бы соврал, если бы сказал, что ему не понравилось. Он протягивает Брюсу руку и тот с опаской вкладывает в нее свою ладонь. Впервые за все годы их знакомства Гордон обнимает его первым – тянет к себе, снова укладывает руку между лопаток, сжимает ткань куртки в пальцах. Брюс сопит ему в шею почти сердито, и Джим уверен на все сто процентов, что на лице у него написано «отвечай». – Брюс, – Джим прижимается щекой к его виску и на лице его появляется почти скорбное выражение. – Джим? И он резко становится взрослым. Шестнадцать – не двенадцать лет, этот мальчик был самостоятельным и рассудительным еще четыре года назад, а теперь – он вытянулся, вырос, его голос стал ниже; а еще он научился драться, управляться с оружием и убивать. Никогда не делал этого прежде – и, черт возьми, Джим не даст ему сделать это, – но мысленно он готов. Черту взрослости Брюс перешагнул давным-давно. Детектив Гордон был слишком близко все это время – и не заметил. – Я ведь помню, как увидел тебя впервые. Как ты сидел там, закутанный в плед из машины скорой помощи, там был штамп центрального госпиталя. Тебе было двенадцать, понимаешь? Помню, как ты отдал мне значок. Я тогда подумал, что все-таки стоит остаться здесь. Не только из-за отца – из-за тебя. Брюс прижимается носом к впадинке на шее Джима, совсем близко от места, где пульсирует жизнью жилка, и слушает. – Это странно и неправильно. Я срывался из-за тебя, и вытаскивал тебя, потому что чувствовал, что это – мой долг. Ты был семьей, но я никогда не думал, младший ты брат, сын или кто-то еще, и теперь… Брюс отстраняется и смотрит совсем иначе. – Джим. Это звучит как сигнал – Гордон смотрит в ответ, и у него больной взгляд; чтобы найти новое, нужно разрушить старое на куски. Он почти позволяет Брюсу снова поцеловать себя, но в кармане звонит телефон.