heavydirtysoul

– Только не говори мне, что просидел у моей двери всю ночь. Брюс не может сдержать улыбки. Куртка на нем пыльная, рукава испачканы в грязи, капюшон вывернут наизнанку. Он встрепанный, взъерошенный и счастливый. Джим не может поверить, что прошло всего две недели, потому что Брюс стал выглядеть еще старше: черты лица стали тоньше, тень под глазами – чуть глубже, будто он стал хуже спать; тонкие пальцы, худые плечи, весь он вытянулся еще сильнее. Джим окидывает его взглядом с ног до головы, кладет пистолет на стол и складывает руки на груди. Ему хочется сказать: взрослость тебе к лицу, но он молчит, ждет, что скажет сам Брюс. – Не буду. Одна только улыбка делает Брюса легкомысленным мальчишкой; он, видимо, ощущает, что Джим провел между ними невидимую границу, как только эмоции от встречи оказались не на первом плане, но эта граница ни капли его не смущает. – Но я просидел там, Джим, – добавляет Брюс, – не хотел тебя будить. Джим внутренне вздрагивает от обращения на «ты», но внешне остается непоколебим. Он говорит: – Я не спал. Будешь кофе? Брюс отрицательно мотает головой. Кажется, что не происходит совсем ничего, но если закрыть глаза и коснуться воздуха кончиками пальцев, то он покажется буквально наэлектризованным. Время зациклено: Брюс стирает границы между ними, подбирается ближе, как осторожный маленький хищник во время охоты; Джим отходит, уклоняется, прячется, пытается возвести стену снова. – Почему ты не спал? Никаких «детектив», «мистер Гордон», только «Джим», «ты», «подойди ближе, прошу тебя». – Не знаю. Брюс делает шаг к нему навстречу и Джиму вдруг нестерпимо хочется пойти проверить, не оставили ли они открытой входную дверь, не сбежал ли чайник, не открылось ли от ветра окно. Сделать что угодно, чтобы не стоять вот так, в домашней одежде, с дурацким влажным полотенцем на шее, перед мальчишкой, который пришел по его душу, не иначе. – «Не знаю» будет твоим ответом на любой вопрос, который я задам? Брюс вскидывает подбородок, готовый защищаться, и Джим видит, насколько ему страшно. Мальчишка не мог спать, приехал посреди ночи в один из самых злачных районов города, сидел на полу, упершись спиной в его дверь, а он даже не может поговорить с ним начистоту? Дерьмовый расклад. – Нет, Брюс. Джим стягивает с шеи полотенце; свежий воздух из комнаты холодит влажную кожу, отрезвляет и делает мысли яснее. Он точно знает, что нужно делать: оставить все лишнее на столе, шагнуть ближе, стянуть с Брюса куртку, дать ему чашку теплого кофе, усадить рядом с собой и поговорить по душам. У Гордона получается выполнить три пункта из намеченных шести. Потом – он оказывается нос к носу с Брюсом, и весь остальной план летит к черту. – Значит, – теплое дыхание касается щеки Гордона. Они и правда чертовски близко. – Ты честно ответишь на любой вопрос, который я задам? – Да. Брюс едва заметно вздрагивает, но не отводит взгляд. – Ты ведь чувствуешь ко мне что-то? – Да. – Что именно? – Брюс, я… – Он замолкает, пытаясь подобрать слова, и замешательство на его лице задевает Брюса настолько сильно, что тот делает несколько шагов назад. Он точно знает, что Джим Гордон сейчас ему скажет: «ты слишком молод, Брюс», «я всегда буду для тебя как отец», «ты нравишься мне, но…», «как ты мог подумать, что я захочу тебя?». Джим, погруженный в собственные мысли, поднимает взгляд и машинально шагает вперед, снова сокращая расстояние между ними. Он все еще не знает, что ему сказать, зато точно знает, что нужно сделать. Брюс вздрагивает под его ладонями, но тут же шагает навстречу – быстро, порывисто, как будто мечтал сделать это всю жизнь. Облегчение – единственная эмоция, которую он ощущает прямо сейчас. А потом Джим снова сам целует его. Первым, по-настоящему, крепко удерживая рядом. Ладонь (уже) привычно ложится на затылок, и Гордон притягивает мальчишку к себе: ремень его брюк неудобно упирается Джиму в бедро, но ему плевать. Брюс ведет себя более смело, чем в прошлый раз, сразу же целует в ответ, раскрывается навстречу, легонько кусает за нижнюю губу и обхватывает шею рукой. Оказаться еще ближе – невозможно, целоваться дольше – не хватит воздуха; Брюс утыкается губами в изгиб шеи Джима и переводит дыхание, шея и скулы у него светло-розовые от смущения и жара. Гордон прерывает поцелуй, но не отпускает. Ведет ладонью от затылка вниз, касается шеи кончиками пальцев, цепляет воротник куртки; снова целует Брюса в приоткрытые губы – вдумчиво, почти целомудренно, тут же отстраняясь. У него в голове появляется четкая мысль: не сын, не младший брат, не ученик. Но говорит он совсем не это. – Ты нужен мне. Брюс замирает. Услышать от детектива Гордона, что он нуждается в ком-то – почти невозможно. Ощущение того, что эти слова не равноценны «я люблю тебя» больно царапает где-то под ребрами, рядом с отчаянно бьющимся сердцем, но Брюс сглатывает обиду и пытается мыслить здраво. Получается плохо; он чувствует, как руки Джима все еще держат его. Нуждаешься ли ты во мне так же сильно, как я нуждаюсь в тебе? Джим дает ему короткую передышку: подумать, осмыслить, принять. Он разжимает горячие ладони и, не отрываясь, смотрит, как Брюс медленно стягивает с себя куртку – так ему становится жарко. – Не как… – он кидает куртку на кухонный стол. Металлические пуговицы на карманах громко звякают о дерево, но никто из них не обращает на это никакого внимания; мир сужается до одной комнаты. Черно-белый пейзаж за окном, светлые стены, оранжевые блики рассвета, прохладный пол. Джим чувствует, как Брюс собирается с духом, чтобы спросить еще что-то, но терпения дождаться осмысленного вопроса у Джима не хватает. – Не как сына, младшего брата, ученика или просто мальчишку, которому я дал самое важное обещание в своей жизни. Джим берет Брюса за плечи и сжимает пальцы так, что тому становится почти больно. – Совсем не так. Брюс медленно облизывает губы и вскидывает на Гордона потемневший взгляд. – То есть, детектив, вы не испугаетесь, если я вдруг сделаю это? Он кладет ладонь на грудь Джима, и тот, совершенно не думая, накрывает ее своей, крепче вжимая в тело. Это ощущается… правильно. Ровно так, как нужно. Брюсу шестнадцать лет, и он чертовски точно знает, чего и кого он хочет. Он смотрит на Джима снизу вверх, второй рукой ведет по его животу вниз, касается ладонью бедер и замирает, неожиданно-счастливый от осознания – Гордон возбужден, он хочет его, хочет его так сильно после одного только поцелуя. Все вопросы о том, кем же они все-таки приходятся друг другу, кажутся вдруг смешными и неуместными. – Брюс, – Гордон собирается сказать что-то еще, но Брюс оказывается проворнее. Он приподнимается на цыпочки – не из-за большой разницы в росте, а скорее для того, чтоб было еще удобнее, – и целует Джима, заставляя того проглотить вздох возмущения вместе с непроизнесенными словами. Он проводит языком по чужой нижней губе, прижимается ближе, сжимает руку на мягких пижамных штанах и тут же убирает ее, и это становится краем пропасти, над которой Джим Гордон ходил, балансируя в шаге от падения. Он толкает Брюса к стене. Стол, попадающийся им на пути, отзывается нестройным звоном чашек, но Джим не обращает на это никакого внимания. Он упирается ладонями в стену по обе стороны от лица мальчишки. Тот вжимается лопатками в прохладный камень; на темной рубашке точно останутся следы краски, но Брюса это мало волнует. Он снова смотрит вот так, будто быть сейчас с Гордоном – единственное, о чем он вообще мечтал. (Джима кидает в жар, когда он думает о том, как Брюс представлял себе этот момент.) В реальности Брюс тянет его к себе, неловко царапает бока, задирая домашнюю футболку, вжимается бедрами ближе; пряжка его ремня – острая и холодная, ладони – горячие, самообладание Гордона тает, словно мороженое в жару. Он подается вперед, касается губами шеи – Брюс тут же откидывает голову, подставляясь под поцелуй. Он отзывчивый, жаркий и настоящий, и любая эмоция, которую Джим испытывает, вдруг становится сильнее в тысячу раз. Что-то, – кажется, здравый смысл, – подсказывает Джиму остановиться, но стоит ему хоть немного помедлить, как Брюс тут же подается ближе, жарко выдыхает, упирается лбом в чужое плечо. Он берет ладонь Джима в свою одной рукой, а второй расстегивает собственные брюки. Последний путь к отступлению, возможность отстраниться, сказать «погоди», «не сейчас», «хватит» – безнадежно потеряны, и где-то в глубине души каждый из них двоих испытывает облегчение. Джим тяжело дышит. Он прерывает еще один поцелуй и опускает глаза: тонкие, ловкие пальцы мальчишки спускают резинку его пижамных штанов. Джим знает, что должен предпринять что-то в ответ, и страх, который он испытывал, прикасаясь к Брюсу, постепенно растворяется под его мягкими, но решительными прикосновениями. Они встречаются взглядами – Брюс будто говорит ему «ты имеешь на это право» – и Джим сдается. Он стягивает темно-серые шершавые джинсы с бедер Брюса одним быстрым рывком. Под прикосновениями грубой ткани кожу начинает саднить, поэтому Джим, успокаивая, ведет по ней вверх ладонями. Он касается впалого мальчишеского живота кончиками пальцев – Брюс невольно втягивает его, пытаясь уйти от прикосновения, а потом накрывает руку Джима своей ладонью и упорно заставляет спуститься ниже. Его щеки все-таки вспыхивают от стыда, когда Джим прижимается к нему – кожа к коже, когда он размазывает влажную липкую смазку по пальцам, когда обхватывает плотнее и делает несколько движений ладонью. Если упереться затылком в стену и стиснуть зубы – можно продержаться чуть дольше. От детектива Гордона пахнет терпким кофе, свежей зубной пастой, почему-то – осенним Готэмом, листвой и неуловимым парфюмом. У него взрослый, не меняющийся с годами запах, и Брюса ведет от него как в первый раз, когда он вообще задумался, что хотел бы оказаться вот так – близко, запретно и абсолютно бесстыдно. Ему хватает нескольких движений; Джиму, осознающему, что он только что разделил с Брюсом его первый совместный оргазм – всего лишь немногим больше. Брюс вскидывает лихорадочно блестящие глаза и снова облизывает пересохшие губы. Джим коротко стонет и упирается лбом в чужое плечо; так близко, чтобы можно было не смотреть в лицо. Они выравнивают дыхание почти синхронно, а потом Джим думает: к черту. Он подхватывает Брюса, тянет к себе и, не обращая внимания на теплые липкие пятна, обнимает его, прижимаясь всем телом. В горле щиплет от огромного, почти невыносимого желания сказать что-то, но Джим только целует влажный от пота висок и закрывает глаза. Остальное – потом.