heavydirtysoul

Брюс замирает. Вытягивается, как струна, напряженный, серьезный; смотрит сначала на Гордона, затем на Буллока, отводит глаза и молчит, кусая губу. Пауза неприятно затягивается. Джиму даже немного неловко, что он застал Брюса врасплох, да еще и при Харви. Тот, кажется, вообще готов провалиться под землю. Не от стыда, или чего-то такого, а в попытке избавиться от двух безответственных подростков, свалившихся ему на голову. Все случаи, когда Харви закатывал глаза и называл Джима «великовозрастным ребенком», наконец, получили свое логическое обоснование. Как иначе объяснить обиду, которая заставляет Джима складывать руки на груди и поджимать губы, ожидая оправданий. Брюс просчитывает ходы. Он прикидывает, сколько всего известно детективам, может ли он сказать «не понимаю, о чем вы» без особых последствий. Думает, что не хочет врать Джиму, и, наконец, отвечает: – Я искал убийцу моих родителей самостоятельно, потому что, в первую очередь, это мое дело. Тогда, давным-давно, только взглянув на этого мальчишку, Джим испытал целый калейдоскоп эмоций, самой главной среди которых было огромное чувство вины. Ни он, ни его коллеги не смогли предотвратить того, что случилось. Значит, они плохо справлялись со своей работой. Это дело значило много для него самого – пожалуй, даже слишком много. Что говорить о том, сколько оно значило для Брюса. – Я не могу винить тебя за это. Харви издает что-то среднее между кашлем и смешком. Джим кидает на него суровый взгляд, в котором отчетливо читается: не веди себя как ребенок. – Парень, без обид, но это дело полиции. За последние несколько месяцев к лицу Харви прочно приклеилось выражение лица очень усталого человека. Он не обращает внимания на упрямо вскинутый подбородок, хлопает себя по карманам потертого пальто и встает. – Детектив Буллок, я вынужден не согласиться. Надо отдать должное профессионализму Харви – он все еще отказывается спорить с парнем, завернутым в одеяло. – Харв, оставишь нас? Брюс щурится, глядя на Джима. Привычные разговоры о том, что это дело – дело полиции, и детям в него лезть не стоит, уже приелись им обоим, значит, разговор пойдет о другом. Харви вряд ли очень сильно хочет слышать это все; он ожидаемо не спорит, кивает и хлопает себя по карманам потертого плаща. Кидает на стол Джима ключи от своей машины: – Как закончите – приезжай в участок, я отдам тебе все файлы по этому делу. Заодно помоешь мою машину. Джим молчаливо кивает – он должен Харви по гроб жизни, помыть машину ему ничего не стоит. В конце концов, они же друзья. Брюс выглядит растерянным и смешным, взъерошенный, завернутый в одеяло, и обида уступает сначала здравому смыслу, а потом – иррациональному теплому желанию обнять мальчишку и не отпускать от себя дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Чтобы если что – сразу схватить и спрятать от всего мира. Фраза «я не хочу, чтобы ты искал его сам, потому что это слишком опасно» звучит в голове Гордона совершенно нелепо. Он пытается сформулировать что-то более адекватное, но Брюс говорит все за него сам. – Джим, мне жаль, что я ничего не рассказал тебе раньше. Он делает несколько шагов к Гордону и останавливается, как будто не чувствует, что имеет право стоять так близко. – Брюс. – В голосе Джима слышится усталость. Он кладет ладонь на чужое плечо привычным жестом – раньше он делал так десятки раз. – Да? – Я думаю, ты знаешь, что я хочу тебе сказать. Джим снова перебирает в голове: «будь осторожен», «я переживаю за тебя», «позволь полиции разобраться». Если подумать, то эти фразы мог бы произнести кто угодно. Тот же Альфред, переживающий за Брюса ничуть не меньше. – Я знаю, что ты хочешь сказать. А еще, – Брюс шагает еще ближе, – знаю, чего никогда не скажешь. Желание уткнуться в Джима носом, спрятаться в изгибе его плеча, взять его за руку и убедиться, что между ними, – не детективом и слишком самостоятельным упертым мальчишкой, – а между Джимом и Брюсом – все в порядке, оказалось гораздо сильнее всех остальных ощущений. Иррациональное, глупое желание сохранить того, кто тебе даже не принадлежит. Гордон вздыхает, и его теплое дыхание касается виска Брюса. Тот вздрагивает, быстро прижимается щекой к чужой щеке напротив, мажет неловкими дрожащими пальцами по боку, притирается ближе, он весь: не отпускай, не отталкивай, дай мне высказаться. Он точно знает: Джим не простит недоверия. Как объяснить, что дело совсем не в нем, даже – наоборот? – Что ты имеешь в виду? С каждым тычком жизни под ребра Джим научился становиться крепче. Он чувствует, что еще немного – и он просто замнет в себе эту историю, точно также как заставил себя не переживать насчет разрыва с Ли простым усилием воли. Это может оказаться не так уж и просто, потому что Ли всегда была в его личной иерархии чуть-чуть (едва ощутимо, но все же) ниже работы. А Брюс – с ним все иначе. Работа Джима свела их, работа Джима наложила на их отношения неизгладимый отпечаток опасности, в которой они оба находились почти постоянно; работа Джима может развести их по разным углам. Несмотря ни на что, в глубине души Гордон знает, что они с Брюсом – из одного теста. В каком-то из возможных будущих компания «Уэйн Энтерпрайзис» обретет наконец-то достойного директора, а полиция Готэма – достойного комиссара, и у них, кроме заинтересованности друг в друге, будет еще и общее дело. В каком-то, но явно не в этом. В этом у него, Гордона, впереди отставка из-за неподчинения капитану, или из-за его методов; халтуры, которые будет подбрасывать Харви; одинокая квартира и тишина по ночам. Он не справляется – поэтому Брюс ему не доверяет. У Брюса же все будет намного радужнее, если он, наконец-то, начнет прислушиваться к людям, которые о нем заботятся, и перестанет лезть туда, откуда тяжело выбраться живым. Все это время ему везло; все это время Гордон был рядом. Дальше – будет сложнее. Потому что это чертов Готэм, здесь никогда не бывает так, как нужно. Никогда не бывает правильно. Джим уверен в этом на сто процентов. А потом Брюс говорит: – Я искал убийцу в одиночестве, потому что не считал, что имею право взваливать на тебя такой груз. Это мое дело не потому, что я тебе не доверяю, Джим. А потому, что я хочу, чтобы тебе было легче дышать. Он отпускает одной рукой простыню, которую сжимал так крепко, что ткань пошла изломами, тянется вперед, касается ладонью шершавой от щетины щеки Джима. У него прохладные пальцы. Джим хочет сказать: эй, ты замерз, давай забудем и поговорим о чем-то другом, но вместо этого он прислушивается, жадно хватая каждое слово, и широко распахивает глаза. Впервые в жизни человек напротив него может найти нужные слова, чтобы хотя бы попытаться разрушить ледяную стену «я со всем справлюсь сам». Разбить к чертям гребаное «я в порядке». – Мне хотелось разобраться с этим скорее, потому что груз обещания давил на тебя, и я видел это. Зрачки Джима расширяются; светлая радужка утопает в черном. Он не находится, что сказать в ответ, но по одному его виду понятно – Брюс попал в самую точку. За столькие годы, проведенные бок о бок, неужели он действительно думал, что Брюс не заметит его обиду? – Ладно. Он сдается, обнимает Брюса за талию и сцепляет руки в замок, потому что отпускать явно не собирается. – Ты прав. Но я говорю тебе прямым текстом, Брюс Уэйн, больше ты не полезешь ни к одному серийному убийце в одиночку. Тебе это ясно? Брюс выдыхает. – Да, детектив. Он позволяет себе лукавую улыбку, будто между ними не случалось недопонимания, и они только-только отдышались после очередного поцелуя. Одеяло окончательно съезжает с него на пол, ложится у ног бесполезным комом; Джим переступает через него, чтобы было удобнее, и прижимает Брюса к себе: бедро к бедру, бок к боку, щекой к щеке, казалось бы, ближе – некуда. Правильная мысль вдруг приходит сама собой. Брюс отстраняется – совсем немного, чтобы между ними было чуть больше прохладного воздуха, и говорить ему было легче: – Я не хочу, чтобы ты сомневался в моем доверии, слышишь? Джим кивает. Он смотрит не в глаза Брюсу, а на изгиб его худой шеи. Во впадинке между ключиц – темное пятнышко родинки, ближе к плечу – едва заметная светлая полоса шрама. У самого Гордона шрамов гораздо больше: от пуль, от ножей, от неудачных падений. Его задевало стеклом, взрывом, ветками деревьев, камнями; он устал считать все свои отметины еще задолго до того, как увидел вот эту – первую – на теле Брюса. Он догадывался (почти знал), что у молодого Уэйна больше нет шрамов. Были синяки, да, но они сходили; но долговечных следов еще не оставалось. Это казалось Гордону почти волшебным. – Поэтому я хочу, – Брюс тычется носом в его щеку, нос у него холодный, а дыхание – наоборот, – теплое, – показать тебе, насколько сильно я тебе доверяю. Он ведет Гордона в сторону спальни. Тот не сопротивляется – видимо, не совсем понимает, к чему клонит Брюс. С такими, как Джим, нужно говорить прямо. (Брюс часто будет смеяться над ним в будущем – детектив, такой внимательный, а не заметил сразу того, кто был под самым носом, влюбленный до чертиков.) Простыня на кровати еще смята после того, как Брюс пытался отдохнуть на ней утром. Он садится, смотрит на Гордона снизу вверх, улыбается так мягко и понимающе, что на секунду тому кажется, что Брюс видит его насквозь. Что он может нажать на любую болевую точку, задеть, сказать одно слово, и все – Джим пропал. Но он пока еще держится. Когда они садятся рядом, сталкиваются коленями, цепляются друг за друга, Брюс ловит руку Джима и переплетает их пальцы. Гладит большим пальцем запястье, касается шрама на внутренней стороне, едва сдерживается, чтобы не наклониться и не повторить свое движение губами. Его тело помнит то, чего еще не было: ответные движения, крепкая хватка в волосах, укус в плечо, шею, больная отметина, которую приходится прятать за водолазами; Брюс почти чувствует стыд, который не пришел на утро, несмотря на то, какие пошлые вещи он слышал в стенах этой спальни. – Хочу, чтобы ты был моим первым. – Что? Голос сбивается, Брюс облизывает губы и повторяет чуть громче: – Хочу, чтобы ты был моим первым, Джим. Он почти сердится. – Не строй из себя идиота, ты прекрасно все слышал. Растерянное лицо Джима – сфотографировать и на доску с ленточкой «работник месяца», хохоту было бы на годы вперед; Брюс все-таки наклоняется и медленно обрисовывает изогнутый шрам на запястье Гордона языком. Тот едва вспоминает, как дышать. – Не… – Не сегодня. Брюс заканчивает за него предложение и невозмутимо откидывается на подушки. – Поспим рядом, хорошо? Ты ведь это хотел предложить? Я хочу спать с тобой. Он знает, насколько двусмысленно звучит его последняя фраза, но совершенно не хочет ее исправлять.