heavydirtysoul

Спать рядом с кем-то всегда казалось Джиму странным. В детстве он спокойно ночевал один, и иногда мог даже не заметить, как родители заглядывали в его комнату. Он не был сентиментальным ребенком, и ни разу в жизни не просыпался, когда мама садилась на край его кровати, откидывала волосы с его лба и говорила какие-то важные вещи, которые если и доверить кому-то – то только спящему. Когда ему пришлось съехаться сначала с Барбарой, а потом с Ли – он просто передвигался на свою сторону кровати, закрывал глаза и проваливался в сон. Никаких проблем. Он отодвигался, если чувствовал, что чужая ладонь касается его собственной; никогда не позволял женщинам, еще не остывшим после занятий любовью, прижиматься к нему, класть голову на плечо. Джим хорошо спал даже после самого тяжелого дня, не обращая абсолютно никакого внимания на то, что с каждой сменой его вечерняя порция виски становилась все больше. Харви живет так уже много лет – ничего, он почти в порядке. Спать рядом с Брюсом Джим не может вообще. Он ворочается с боку на бок, устроившись на самом краю собственной кровати. Простыни кажутся ему слишком жаркими, шершавыми, неприятными, из окна – дует, если закрыть – душно. Брюс сопит, уткнувшись носом в его подушку, а Джим останавливает себя даже от того, чтобы пойти покурить, высунувшись в окно. Вечер еще только-только вступает в свои права, небо наливается темным предзакатным золотом. Их режим, окончательно сбившийся из-за бессонной ночи, заставляет Джима метаться между желанием пойти и вырубиться на диване, допив остатки виски и необходимостью наглотаться обжигающего кофе, чтобы не уснуть окончательно. Решение не приходит даже когда он сдирает себя с кровати и отправляется на кухню. Везде холодно, неуютно и странно, хотя буквально минуту назад ему было тяжело вздохнуть. Слишком много эмоций – справиться с первого раза получается крайне хреново. Джим возвращается в комнату и стоит в дверном проеме: Брюс в его постели выглядит так, будто возвращался сюда после тяжелого учебного дня всю свою жизнь. Он обнимает подушку двумя руками, ресницы его подрагивают, когда солнечный луч выбирается за пределы подоконника; худые плечи и лопатки больше похожи на светлые крылья, и за такое сравнение Джиму мысленно хочется дать себе подзатыльник. Под окном, прямо через асфальт, прорастают едва заметные светло-оранжевые цветы. Джим закрывает шторы, отодвигая шумный Готэм как можно дальше, и садится на край кровати. Он думает о том, что надо бы дать Брюсу поспать, и надо отдохнуть самому; о том, что когда тот проснется – наверняка захочет снова поговорить, и к этому Джим совсем, ну совсем не готов. Он привык: есть проблема – нужно решение. Иначе его мир не работает. Никаких «завтра», «может быть», «потом». Брюс привык действовать совсем иначе. Гордон вряд ли удивился бы, если бы узнал, что у Брюса был план. Все это время, с самого момента, как он понял, что влюблен, он просчитывал ходы, думал о возможностях, прикидывал перспективы и подбирался к Джиму все ближе и ближе. Выбирал момент, в который нужно оказаться рядом, чтобы Джим доверял ему. Это было возможным, но Джим верил в то, что их искренне взаимное доверие, возникшее с первой минуты знакомства – настоящее. Он верил Брюсу. – Джим? Брюс приподнимается на локтях, у него хриплый со сна голос. Снова не выспался – проспал три часа, если не меньше. – Ты не спал? – Нет. Гордон честен. Он забирается на кровать с ногами, ныряет под одно на двоих одеяло, не успев толком подумать, что он вообще делает; в его руках Брюс напрягается, а потом утыкается носом в чужое плечо и снова закрывает глаза. Он бормочет: – Еще чуть-чуть. И Джима буквально сшибает потоком собственной нежности. «Дерьмо», – думает он. – «Как же я вляпался. Дерьмо». Он сам не замечает, как его вырубает; ночь просачивается в каждый переулок города, Брюс обнимает его за талию одной рукой и жарко дышит в ключицу, Джим спит как младенец. * На следующее утро Альфред забирает Брюса на своей машине, у него начищенные до блеска ботинки и ни единой пылинки на пахнущем дождем пальто. Джим ожидает укоряющего взгляда, удара в живот, просьбы держаться подальше, чего угодно в таком вот духе – но ничего не происходит. Брюс, довольный, непривычно улыбчивый и сияющий, целует Джима в губы прямо на улице (видела бы мисс Ричардс – выронила бы горячую кружку чая прямиком себе на новые туфли) и забирается в машину. – Альфред, – Джим не выдерживает и сам останавливает дворецкого за локоть. Тот не изменяет своей выдержке и теперь – наверное, думает, что заполучил под свою опеку еще одного ребенка. – Детектив. – Альфред хочет, наверное, сделать вид, что не понимает, о чем пойдет разговор, но видит несчастное лицо Гордона и сдается. – Я в вас не сомневаюсь, детектив Гордон. Не сказать, что одобряю, сами догадываетесь, почему, но и останавливать вас не буду. – Значит, я не ошибся? Джим негромко хмыкает. – Не ошиблись ли вы в том, что у мистера Уэйна уже сформировался взгляд на жизнь, и он отвечает за свои поступки и свой выбор? Нет, не ошиблись. Альфред сжимает плечо Гордона; у него привычно-сильная и уверенная хватка. – Проследите, сэр, чтобы вы – могли ответить за свой. * К середине дня Джим справляется с большинством запланированных дел: проветривает квартиру, убирает на столе, выкидывает мусор, избавляясь от любого напоминания о произошедшем. Отвозит машину Харви в мойку. Забирает изрядно потолстевшую папку с делом об убийстве Уэйнов и бережно прячет ее в глубинах своей квартиры. Он несколько раз проверяет телефон, мысленно убеждая себя, что ждет сообщений совсем не от Брюса, и когда он, наконец, звонит, испытывает облегчение напополам с тревогой. Это, конечно, не Брюс. – Джим? Женский голос на том конце провода дрожит, и Джим крепче прижимает трубку к уху, пытаясь расслышать, что ему говорят. – Ли? – Привет, Джим. Она быстро успокаивается. Джим понимает: внезапный порыв, звонок, неловкое молчание. Несколько месяцев назад именно Ли разорвала их отношения и выставила вещи Джима за дверь. – Я думал, ты уехала. – Я собиралась, но планы изменились. Джим замолкает. Он ждет, что Ли может сказать еще, потому что наверняка должна быть причина ее звонку. – Джим, мы можем встретиться? Он почти не помнит, как вернулся домой после расставания. Ли в его памяти осталась такой, какой и была, будто между ними совсем ничего не случилось – ни отношений, ни их конца. У нее такой же, как и раньше, мягкий голос, и она очаровательно улыбается. И Джим не чувствует абсолютно ничего, думая о ней. – У тебя что-то случилось? – Нет, я… – Джим слышит вдруг в ее голосе нерешительность. Как будто бы она была уверена, что он сейчас же соберется и поедет к ней, а потом этого не случилось, и она понятия не имеет, что делать и говорить дальше. – Тогда зачем ты хотела встретиться? Оживленные улицы вокруг гудят машинами, ветер несет оборванные газеты, залепляет ими витрины. Джиму хочется поскорее положить трубку. – Я хотела… Ладно, мы взрослые люди, Джим, скажу прямо. Я хотела попробовать возобновить отношения. Мне жаль, что так вышло, я погорячилась, и я хотела извиниться перед тобой. Я очень по тебе скучаю. Джим смотрит на собственное отражение в витрине какого-то ломбарда. Он улыбается. – Мне тоже жаль. – Ли не отвечает, слушает, что он скажет дальше. – Но я этого не хочу. Он может представить себе ее лицо, грустное, с опущенными уголками губ. Все еще ничего. – Прощай, Ли.