Дорожки

Сбивая башмаками иней с пожелтевшей травы, Гарри брёл по тропинке и пытался думать: во-первых, он окончательно заблудился. Можно было бы выбрать направление, ориентируясь по мху, растущему с определённой стороны дерева, но мох здесь рос как попало. И это было не единственным досадным обстоятельством — мороз крепчал. И тихо стало, как под землёй. В могиле. На обочину выскочил белый заяц. Синеглазый пёс, до сей поры лаявший на каждую белку, при виде него приуныл, струхнул и взялся путаться под ногами. — Ты чего, Тотошка? — Сириус я, — человеческим голосом ответила собака. Гарри подпрыгнул от неожиданности: — А чего ж ты раньше-то молчал, Сириус? — Не мог придумать, как начать разговор. Гарри понимающе кивнул. Ему, как человеку, выросшему в условиях жёсткой социальной депривации, как никому были известны подобные трудности. — Бывает! Зайку боишься? — Погнался я однажды за таким — еле ноги унёс. — Милейшее же создание! — Очки протри. Гарри протёр. А зверёк и впрямь необычный: лапки по земле волочатся, глазки закрыты, на шубке пятна бурые… — Он мёртвый, что ли?! — Разглядел? Приманка это. — Чья? — Лучше тебе не знать… — Гляди! — в высокой траве чуть поодаль светились жёлтые фасеточные глаза. — Это он? — Он, — подтвердил пёс. — Смыкут. Твари они неповоротливые. Раньше просто сети плели и ждали, а сейчас… Экологическая обстановка, чтоб её! Дичи почти не осталось. Все выживают как могут, вот и смыкуты приспособились. Напрасно только он возле моей хаты окопался! — Хаты? — Ну да. Заходи, гостем будешь. Погреешься! Посреди полянки светился единственным окном небольшой домик. Обычная с виду избушка, и не было бы в ней ничего примечательного, если б не выложенные печатными пряниками стены. Пёс сел подле крыльца и комично мотнул головой, приглашая войти. Обещанное тепло могло, по сути, оказаться тем же мёртвым зайцем, но выбор был невелик: или пряничный домик, или та вон тварь с фасеточными глазами, что глядит на них из травы с явным гастрономическим интересом. Гарри тихонечко постучал и, не дождавшись ответа, дёрнул за привязанную к косяку верёвочку — дверь и открылась. Изнутри пахнуло крепким запахом нафталина. — Закрой, дует, — проворчал из дальнего угла кто-то. Гарри не стал уточнять, с какой стороны следует закрыть дверь, и протиснулся в комнату, опасливо поглядывая на стеллажи со всякой сушёной пакостью. — Ремус, я гостя привёл! — весело пролаял пёс. — Гостя? — из-под груды тряпья, что валялась на низкой кушетке, высунулось сухое измождённое лицо немолодого мужчины. Он настороженно оглядел гостя и повернулся к собаке. — Ты где его нашёл, охламон? — На болоте. А что? Охотничий инстинкт во мне проснулся, в лес потянуло со страшной силой. — Охотничек… — обитатель избушки со вздохом выбрался из-под лохмотьев, запахнул на груди линялый женский халат и спустил на пол босые ноги. Выглядел он престранно: слишком большие усталые глаза, слишком большие мохнатые уши и слишком большие зубы. Такими, пожалуй, можно с лёгкостью перегрызть горло. Или любопытную голову откусить. — А почему у вас… — По кочану, — клыкастый назидательно поднял указательный палец, пресекая бестактные вопросы, а затем указал на кресло возле круглого стола. — Будь как дома, путник. «Как дома» не получалось. Неуютно было как-то. Гостиная, которая здесь выполняла роль и кухни, и спальни, напоминала что-то среднее между опиумной курильней и старомодной чайной. Повсюду лежали ковры и подушки, многочисленные полки были завалены огарками свечей, запылёнными стеклянными шарами и фарфоровыми чашками, на обитом зелёным сукном деревянном столике валялась колода потрёпанных карт. И духота. Невероятная духота туманила мозг не хуже кексиков мисс Спраут. — Вы давно здесь живёте? — попытался завязать диалог Гарри. — В лесу — давно, — уклончиво ответил клыкастый. — Егерь я. Бывший. За охотничьими угодьями присматривал. Когда Змееликий бесчинства свои затеял, хозяйство в запустение пришло. А мне куда идти? Тут остался. Никто сюда не суётся — ни с войной, ни с миром. Хозяин тоже чувствовал себя неловко: он долго переступал босыми ногами и хмурил лоб, явно вспоминая правила этикета, предписанные в случае появления гостей. Наконец его осенило: — Сирька, поскреби там по сусекам. Пёс послушно проследовал к очагу и сунул нос в кастрюльку. — Брысь от котла, шкура линючая! — проскрежетал откуда-то приглушённый старушечий голос. — Шерсти натрясёшь! — Угомонись уже, старая, — беззлобно огрызнулась собака. В тёплом свете оплывших свечей хорошо просматривалась вся комнатка, и не было в ней никакой старухи. — Мы его, можно сказать, на помойке нашли, отмыли, отчистили, — продолжил брюзжать всё тот же голос, — лучше бы Ремус вместо тебя черепаху завёл в коробочке! — Язва, — то ли сообщил, то ли пожаловался упомянутый Ремус. Гарри ещё раз внимательно осмотрел помещение: чуланчика нет, подпола нет, норки нет, щёлки нет: — А где бабушка? — Так проглотил меня волчара окаянный! — Как… проглотил?! — Живьём! Дурной он в полнолуние-то! Гарри подпёр отвалившуюся челюсть. Всё верно — голос раздавался из скрытого розовым халатиком живота. Пожалуй, даже тролль меньше поразил его воображение. — Вы сожрали бабушку?! — Сожрал, — «окаянный волчара» удручённо вздохнул. — Но в оправдание своё хочу сказать: бабулька была та ещё дрянь. — Что значит «была»? — возмутилась старуха. — Вот придут за тобой дровосеки! — Полно тебе брехать, — Ремус хлопнул себя по пузу, получил изнутри ответный пинок и как ни в чём не бывало продолжил: — Я давеча прослышал от одной шутовки, что повадились к нам в лес девицы ходить: вперёд что козы брыкливые скачут, а назад все покладистыми идут. И глаза у них пустые-пустые. Разобрал меня интерес — проследил за одной. И что я вижу — пришла девица к домику ведьмы, та её чаем напоила и к пруду повела, а в пруду известно кто сидит. — Кто?! — Умертвия, — важно сообщил Сириус и продолжил бренчать посудой. — Нежити, что радостью человеческой питаются, — пояснил Ремус. — Высосут они из жертвы своей всё счастье, и живёт она потом будто зомби: телевизор, тапочки, суп. Ни желаний, ни стремлений… — Желаний, стремлений! — передразнила ведьма. — Много больно у девиц желаний было, вот их мамки ко мне и отправляли! Настрогают себе буратинок, а потом справиться с ними не могут. Капризные нынче чада пошли: раньше гребешок костяной да лента красная за радость были, а теперь закрома ломятся, но детки всё с тоски ноют. А мне — что? И мамки довольны, и умертвия сыты! А ты, зеленоглазенький, чего к стенке жмёшься? Волка боишься? — Никого я не боюсь, — соврал Гарри. — Маленький, но храбрый, — похвалила старуха. — Волка не бойся. Пса своего опасайся — он тебя погубит. — За что?! — Почём знать? Вижу только, что недолго тебе осталось — смерть твоя в конце, а конец в яйце. Или не в яйце? Мутное видение… Пёс брякнул крышкой кастрюльки и повернул мохнатую морду к оборотню: — Ремус, а чего у нас в доме съедобного есть? «Я?» — подумал Гарри. Нервы сдали.

***

— Гарри, постой! Да не беги ты так! «Ну уж нет! Хочешь жрать — лови как полагается». — Стой, говорю! — Не вижу смысла потакать твоим подлым желаниям! — Под ноги смотри! Трухлявая ива будто из-под земли на дорогу выскочила. Гарри с разбегу наткнулся на неё и получил удар веткой в грудь, да такой сильный, что перелетел поверх колючих кустов прямо на ледяную гладь лесного пруда. Встал, огляделся: пусто и тихо, как в селе морозной ночью; с неба щербатая луна скалится, по берегу туман струится. — Вернись, пока не поздно! — пёс всё никак не мог прорваться через кусты и скулил жалобно, как на тризне. Не послушался Гарри говорящей собаки, а зря: через несколько шагов тонкая корочка под ногами зловеще хрустнула и во все стороны нарочито неспешно начали расползаться трещины; воздух над образовавшейся майной сгустился, пошёл клубами, а чёрная вода вспенилась. И тут Гарри почувствовал, что самообладание готово покинуть его через мочевой пузырь — цепляясь полупрозрачными, сияющими туманной белизной руками, на лёд выползали «некто». Движения их были ломаными, неловкими, но, определённо, имеющими цель, и цель эта только сейчас поняла, что окружена и отступать некуда. «Умертвия…» Раздутые, как утопленники, существа подползали всё ближе, шлёпали по льду вялыми ладонями, разевали забитые слизью рты и дышали протяжно, с хрипом. Гарри впервые по-настоящему ощутил, как это, когда мороз по коже. И под кожей. Всё нутро сковало ужасом. «Им радость моя нужна? Или они и тушкой перекусить не прочь?» Твари напали одновременно: бросились со всех сторон и повалили с ног. Толкая друг друга, они лезли в лицо, пытаясь… поцеловать?! Скользкие руки сдавили шею, от зловонного дыхания мутило, от омерзения глаза сами собой зажмурились… И тут сквозь сомкнутые веки почудилось сияние. Гарри оттолкнул морду покойника — прямо на него с неба пикировал огромный серебристый дракон. Белёсые твари, похоже, испугались: зашипели, съёжились, но от ужина отказываться не собирались — цепко ухватили за лодыжки и ухнули под воду вместе со своей добычей. От ледяной воды дух вышибло. Умертвия удирали от нырнувшего следом дракона и тащили на дно, которого в этом озере, казалось, и вовсе не существует. Гарри что было сил лягался железными башмаками и, сумев-таки освободиться, рванул вверх. Кислорода не хватало. Горло сдавила паника, а в голове нарастал шум прибоя. Что-то царапнуло затылок. Гарри метнулся в сторону, но крепкая рука ухватила за чуб и резким рывком вытащила на поверхность. Едва глотнув воздуха, юный недоволшебник схватил своего спасителя за плечи, утягивая под воду, но ощутимый удар в челюсть заставил ослабить хватку — он обмяк и дальнейшие манипуляции с собственным телом пропустил. Очнулся уже на берегу. Профессор склонился над ним и легонько похлопывал холодными ладонями по щекам. — Живой, Поттер? — Живой! — удивился Гарри, во все глаза рассматривая внезапного спасителя. — Вы тоже оборотень? Оборотень-дракон… — Ты о чём? — Там, в пруду… Язык еле шевелился. Всё сейчас казалось неважным: дракон там был или не дракон, да хоть олень — главное, что он снова выжил! И снова за спасение своё обязан профессору. Хотелось его расцеловать. Впрочем… — Кажется, я задолжал мирозданию, — Гарри приподнялся на локтях, взглянул на Снейпа с весёлой готовностью умереть, и, как умел, обслюнявил ему губы.