Тридцать шесть вопросов

      Помимо постоянного задерживания допоздна на тренировках, звание «лучшего друга Ойкавы Тоору» принуждало к участию в его бредовых затеях, коих было немало. Обычно они начинались с «это будет весело!», «ты такого еще никогда не видел!», «если ты не сделаешь это, то я расскажу всем про самый унизительный случай, случившийся с тобой» либо же «Ива-чан, тебе что, слабо?». Все началось с самого детства, когда затеи Ойкавы еще не казались бредовыми и действительно приносили веселье. Иваизуми нравилось таскаться рядом с этим генератором безумных идей, нетерпеливо ожидая, что же он придумает на этот раз. Однако, с годами простое веселье превращалось во что-то серьезное, либо же все дело в том, что взгляды Иваизуми на многие вещи кардинально изменились. Теперь к любому новому предложению своего друга он относился скорее насторожено, чем воодушевленно.       Новой бредовой затеей Тоору стал психологический эксперимент, которым он был буквально одержим, хоть и пытался не показывать этого. Кроме того, капитан внезапно сильно увлекся психологией вообще, чем очень пугал своих сокомандников, которые и раньше побаивались его удивительной проницательности. Теперь же, когда тот прочитал множество трудов самых разных психологов, а в особенности Пола Экмана и его работ по распознанию лжи, Ойкава считался страшным гением проникновения в чужой разум и постижения слабостей. Бедный Киндаичи сперва любезно соглашался на прохождение различных тестов и психологических экспериментов, которые предлагал его уважаемый капитан, но сейчас же он буквально сторонился и избегал его. Даже уверения Ойкавы о том, что все останется строго между ними и что он ни в коем случае не будет использовать ничего из того, что узнал об Ютаро, против него, не действовали.       Иногда Хаджиме казалось, что Тоору понял его нежелание быть ввязанным в какой бы то ни был эксперимент и даже думал, что тот решил оставить его в покое, как он снова, как бы невзначай, спрашивал его те самые вопросы из списка. Сам Иваизуми уже давно нашел и этот эксперимент, и его вопросы, которые не показались ему такими уж личными. Он был точно уверен, что мог бы сам ответить как минимум на половину из них за Ойкаву, так же как и Ойкава за него. Потому одержимость Тоору идеей ответить на эти вопросы вместе и казалась ему такой бредовой.       Вечером воскресенья Хаджиме находился дома у своего друга. Тот всегда звал его к себе с ночевкой, если его родители куда-нибудь уезжали, потому что не любил находиться один. Обычно они смотрели какие-нибудь фильмы или волейбольные матчи. Или же, как сейчас, просто играли в приставку.       — Ива-чан, у тебя есть тайное предчувствие о том, как ты умрешь? — подал голос Ойкава, развалившись на диване и наблюдая за тем, как играет Иваизуми.       — Что? В Марио Карт нельзя умереть, Дуракава, — не отрывая взгляда от телевизора, ответил Хаджиме, поудобнее облокачиваясь о диван, который оккупировал его друг. Сам он сидел на полу.       — Нет же, пустая ты голова, — Тоору театрально развел руки, — я имею в виду твою собственную смерть, вообще.       — Что за глупые разговоры? — Иваизуми завершил гонку и отложил джойстик, оборачиваясь на лежащего сзади него парня. — Ты опять задаешь те вопросы из эксперимента?       — Хм, наверное, не такая уж и пустая у тебя голова, — будто бы сам себе ответил шатен. — Да, Ива-чан, именно они.       — Зачем тебе это сдалось? — глубоко вздохнул брюнет.       — Просто хочется. Почему бы и нет? Признай, ты отказываешься только из-за своей природной вредности.       — Признаю.       — Ну, так отбрось ее и сделай хотя бы раз то, о чем я тебя так прошу, — Ойкава переместился на край дивана, сменяя лежачее положение на сидячее.       — Я и так много на что соглашаюсь. И на то, что мне не нравится, тоже.       — Последний раз, Хаджиме!       — Ты ведь не отвяжешься, да? — устало вздохнул он.       — Никогда.       — Ладно, — Иваизуми встал с пола и сел на противоположный от Ойкавы край дивана. — Но ты мне за это потом купишь агедаши тофу и омурайсу.       — Все что угодно, Ива-чан! Только ты должен относиться к этому серьезно и отвечать искренне, — Тоору заглянул прямо в глаза своего собеседника. — Пообещай.       — Эм, ладно, — Хаджиме всегда настораживала вот такая серьезность его друга, отчего-то образовывавшая в его горле комок. — Я обещаю.       — Отлично! — в речь вновь вернулся воодушевленный тон. — Хоть я уже и пытался задавать тебе некоторые вопросы… мы начнем со второго и пойдем по порядку. Ведь нужно отвечать вместе!       — Хорошо.       — Итак, Хаджиме, — Ойкава переплел свои пальцы и оперся подбородком на них. — Хотел бы ты быть знаменитым? Если да, то в какой области?       — Дурацкий вопрос, и ты знаешь на него ответ.       — Тебе нужно самому ответить, Ива-чан!       — Ну, — медленно и немного смущенно начал Иваизуми, — если и быть в чем-то знаменитым, то я бы выбрал волейбол. Но я не гонюсь за славой, мне это не нужно, в отличие от некоторых. Просто «если бы».       — Ты это меня под «некоторыми» имел в виду?       — Ну, а кого еще?       — Вообще-то мне это не столь важно! Я хотел бы быть лучшим в волейболе, это так. Но я могу быть лучшим даже при условии, что никто не будет об этом знать, это нормально.       — Неожиданно, — брюнет взглянул на сидящего напротив: его глаза, немного поджатые губы и вся его поза выражали необыкновенную сосредоточенность. — Я почему-то думал, что популярность для тебя как кислород. — Натолкнувшись на озадаченный взгляд, он поспешно добавил, — Ну, тебе же нравится, когда на тебя обращают внимание, да? Иначе бы ты не выделывался, как придурок.       — Я не выделываюсь, и вообще, это было грубо! — Тоору активно жестикулировал руками, но затем снова стих. — Ты заблуждаешься насчет моего отношения к популярности.       — Ну, эм, прости?       — Вот видишь, если бы не этот эксперимент, то ты бы так и думал обо мне что попало!       — Ты сам провоцируешь на то, чтобы о тебе думали что попало, Дуракава. — Заметив, как Ойкава уже было начал возмущаться, Иваизуми заранее перебил его, — Какой там следующий вопрос?       Связующий быстро заглянул в телефон и продолжил, — Прежде чем сделать телефонный звонок, ты когда-нибудь репетируешь то, что собираешься сказать?       Иваизуми не понравился этот вопрос еще в тот раз, когда он увидел его на одном из сайтов, когда искал подробности этого эксперимента. Сейчас же, после того как он заметил довольную ухмылку Ойкавы, этот вопрос его просто раздражал. Дело в том, что Хаджиме всячески избегал телефонных разговоров, но, если же ему все-таки очень нужно было позвонить куда-то, он всегда просил Тоору. А тот, в свою очередь, находил это очень забавным и любил всячески поиздеваться над своим другом из-за его «телефонной неловкости». В последнее время он даже решил выдавать Иваизуми различные поручения за один чертов телефонный звонок. И когда эти поручения доходили до абсурда, Хаджиме приходилось справляться самому: он писал текст, который собирался сказать по телефону, и тренировался произносить его при Тоору. Тот и в эти моменты не упускал возможности поиздеваться над ним.       — На это я точно отвечать не буду, — раздраженно буркнул диагональный.       — Тогда хотя бы скажи, почему ты так не любишь телефонные звонки? — Ойкава улыбнулся еще шире.       — Потому что это тупо. И неловко. И я часто не слышу, что мне говорят, из-за плохой связи. И мне приходится переспрашивать. По нескольку раз. Еще я не различаю интонации и не понимаю, серьезно ли кто-то говорит или нет. И я чувствую себя тупо, потому что чаще всего приходится разговаривать с незнакомыми людьми. И я не понимаю, когда нужно отключаться, потому что, когда я уже буквально убрал телефон от уха и почти нажал кнопку, я слышу, как мне еще пытаются что-то сказать. Что вообще есть сигнал завершения звонка, если после нескольких прощаний люди все равно продолжают говорить? — последние фразы Иваизуми произнес на одном дыхании. Он протяжно вздохнул и посмотрел на Ойкаву, — Доволен?       — Более чем, Ива-чан. Не переживай, я обязательно обучу тебя искусству разговоров по телефону, ведь я в этом превосходен.       — Обойдусь.       — Следующий вопрос! — Тоору повысил голос, чтобы заглушить последнюю реплику Хаджиме. — Каким ты представляешь свой идеальный день?       — Без тебя поблизости.       — Ты пообещал, что будешь отвечать искренне! — связующий скрестил руки на груди, всем своим видом показывая глубокую обиду.       — Я искренен, — Иваизуми никак не стал реагировать на жест сокомандника.       — Не забывай, что я изучил теорию лжи, Хаджиме. — Тоору одарил сидящего напротив тем взглядом, который так пугал других ребят из их команды. — Что ж, тогда я опишу свой идеальный день.       — Да пожалуйста.       — Во-первых, я бы проснулся не раньше десяти часов. Нет, не раньше одиннадцати. Потом я бы позавтракал самыми свежими и вкусными творожными булочками в мире. Так как этот день обязательно был бы летним, а я бы находился где-нибудь у моря, то потом я бы пошел поплавать, пока не стало слишком жарко. Днем я бы пообедал в какой-нибудь прибрежной кафешке, а потом отправился в парк аттракционов, который обязательно находился бы рядом. Я бы прокатился на всех! — Ойкава буквально засиял от мысли об аттракционах, чем вызвал легкую улыбку Иваизуми. — А потом я бы купил сладкую вату, и мы бы пошли гулять по набережной и смотреть на фейерверки, которые обязательно устроили бы в этот день!       Хаджиме немного нахмурился, пытаясь вспомнить, не упомянул ли Ойкава еще кого-нибудь, чтобы использовать потом «мы» в своем рассказе. Так и не найдя ответа, он спросил, — Кто — «мы»?       Тоору, считавший себя человеком сведущим в психологии, хорошо контролирующем свои эмоции и слова, совершил самую обычную оговорку, о которой еще Фрейд писал. В своем идеальном дне он видел рядом с собой только одного человека — Хаджиме. Но если он не желал (или, по крайней мере, говорил так) видеть Ойкаву в своем идеальном дне, то и сам Ойкава не собирался упоминать его. — Я и кто-нибудь, кто мне небезразличен, — ответил он.