Странности не кончаются...

— Знаете, я уже начинаю думать, что надо было ехать в Хогвартс, как ваши матери, только на седьмой курс. А то ещё и полугода не прошло, а я уже начинаю его ненавидеть, — Жаловался Генри, развалившись на большой кровати в Выручай Комнате спустя месяц учёбы. –А особенно Люпина с его дополнительными занятиями. Казалось бы, милейший человек! Но, блин, — возмутилась Элли, — Что-то случилось?! Ты в порядке?! Хочешь чаю?! А шоколадку?! — эта злая пародия на Люпина развеселила детей. — Тише! — шикнула вдруг на них Кассиопея, — там что-то происходит. " — Просьба всем ученикам собраться в Большом Зале!" — Что произошло, раз маразматик зашевелился?! — Пошли посмотрим, раз зовут. Аристарх! Пойдём с нами!       Быстро взяв рюкзаки, которые эльфы им любезно предоставили, дети отправились в Большой Зал. Дойдя до дверей, они глубоко вздохнули. — Извините, Директор! Нам далеко идти было. — Конечно, я понимаю.- улыбнулся в бороду Дамблордор.- Но всё же впредь постарайтесь побыстрее. Хорошо? — Так точно, Господин Директор! — Ну что вы, мы же не в академии авроров! Можете называть меня просто Профессор Дамблордор. — Хорошо, сэр. Простите ещё раз, но зачем вы нас собрали? — ну, а что? Правда интересно! — Я как раз собирался это рассказать.- ГПДД махнул им рукой в направлении Слизеринцев и повернулся к залу. — Итак, я хотел вам напомнить о том, что из Азкабана сбежал Питер Петтигрю, правая рука Волдеморта и Хранитель тайны Поттеров. Питера сегодня видели в Хогсмиде, и я решил, что эту ночь нам лучше провести здесь. Министерство выделила на поиск Петтигрю группу авроров, двое из которых будут с вами, пока мы учавствуем в поисках Питера. Это мистеры Поттер и Блэк. О, а вот, кстати, и они!       В Зал эффектно вошли двое красивых мужчин средних лет. У одного было красивое (на взгляд Наследников- смазливое) лицо, вьющиеся до плеч чёрные волосы и серые глаза. У второго же были короткие чёрные волосы и карие глаза, скрытые за стеклами круглых очков. Этих людей дети видели на Косой Аллее.

***

      Спустя час девочки, успокаивая себя тем, что ещё никто не спит, разожгли костер. — Что-то не так? — спросил Генри у ошарашенных Поттера и Блэка, не показывая страха, — Покажите мне хоть одного человека, который сейчас спит. Лично я ни одного не вижу. Так лучше устроим посиделки у костра, чем будем сидеть по углам и дрожать от страха. — Посиделки? — хрипло переспросил Блэк.- Это как? — Очень просто. Все садятся возле костра, один человек берёт какой-нибудь инструмент и играет. Всё как в походах. Ну, наверное, как в походе. Мы там ни разу не были.- как-то грустно вздохнул Ри. — Мы? — переспросил Поттер.       Но ответа получить ему было не суждено. — Ри, у нас всё готово, можем начинать. –Отлично! Кто будет петь? — Ты! — в один голос сказали девочки. — Нет, вы чего! Вы ведь слышали мои песни, они не для детей! — И где ты тут детей увидел? Их тут нет! Детьми люди перестают быть с шести лет. С шести, Ри, а им одиннадцать! — Ладно, — сдался Генри, — спою.       Он подошёл поближе к огню, и девочки вручили ему инструмент, похожий на гитару. — Это лютня, — пояснил Генри. — Да пой ты уже! — не выдержала Кассиопея. — Я и пою.       Его пальцы ласково перебирали струны. И вот он запел. Его голос, сначала тихий и неуверенный, постепенно усиливался, отражаясь от стен Большого Зала. «Ветер Севера, Спой мне о доме моём Что посмел я забыть. В небо серое Мы на рассвете уйдём До Чертогов Судьбы. Лёд дробят у крыльца, Кони Часа Конца В ожидании зова последней трубы.» В зал стали потихоньку заходить взрослые. МакГонагалл, Снегг, Люпин, Дамблордор… «Звонким вереском, Спрячутся наши следы, И не вспомнят о них. Кто поверит нам, Рыцарям падшей звезды, Из отвергнутых книг?... Пусть в узоре времён, Ни стихов, ни имён, Но напомнит забывшим, Их полуночный крик. Словом брошенным, Будет разрушен покой И живое тепло. Мелким крошевом Мир под жестокой рукой, Как цветное стекло. По веленью творцов Нам смеются в лицо, От руки неумелых, умирать тяжело. Сон безвременный, В липкой, глухой тишине Переписанных фраз. Ядом медленным, Ложь в почерневшем вине- Дар последним из нас. В окна бьётся рассвет, Больше времени нет, Мы достигнем Чертогов в установленный час. Ветер Севера…»       Абсолютная, глухая тишина. Молчали взрослые. Жались друг к другу первокурсники. — А я что говорил? — вздохнул Генри.- мои песни можете слушать только вы да Аристарх. А остальным они строго противопоказаны. –Парень, — позвал его Блэк. –А? -Без особого энтузиазма отозвался Ри. — Спой-ка нам ещё что-нибудь. Только не столь… Суицидное, что ли. – Вы правда хотите послушать?-Дождавшись неуверенный кивков первокурсников, он пробормотал,- Ну ладно, спою. Только ничего не обещаю. «Дождь шуршит черепичной кровлей, Разогнав влюблённых котов. Горсть созвучий с привкусом крови В беспорядке мятых листов Я бросаю в угоду стуже, Не желающей греть очаг. На открытом окне свеча Умирает в прозрачной луже. Равноденствие... Чаши весов Беспокойно дрожат... Стук копыт по мокрой брусчатке — Продолжение зимних снов. Весть под ноги латной перчаткой: Ты вернёшься ко мне весной! Проиграв богатым и сильным Право выбора темноты, Мы опять отстроим мосты В филигранно-прозрачном стиле. Равноденствие — время вернуть Волшебство на места... А пока — бродить в паутине Мокрых улиц и площадей. Предаваться лени рутинной И терпеть убогих людей. Согревать уснувшие сказки Пеплом прежних черновиков. Петь за пригоршню медяков, Укрывая память под маской. Равноденствие... Чаша весов Наклонилась к весне...»       Бурные аплодисменты всего зала вогнали Генри в ступор. И он решил, что с него хватит: –Я вам пел? Пел. Теперь очередь Элеоноры петь. И помни, с тебя тоже две. — Хорошо. Только учтите, я не так хорошо слагаю песни, как Генри. И вам может не понравиться.       Она чуть прикрыла глаза, плавно перебирая пальцами струны: "Не прикасайся ко мне — пламя ревнует меня. Я обращённая танцу живого огня. В полночь пришедших к костру дразнит янтарный мой взгляд. Тот, кто поверит ему, не вернётся назад. Посолонь-посолонь, от весны до осени, В танце моём — крещенье огнём. Всё, что ты знал о себе, — ныне по ветру золой. Дар мой, подобно огню, — ни добрый, ни злой. Если я сдамся тебе — это только игра. Если не страшно — будь со мной до утра. Посолонь-посолонь, выбран путь без спросу и По золе, по росе, иначе, чем все. Пусть саламандр на гербе клялся тебя охранять. Пламя ревнует меня — его не унять. Сердце колотится в такт быстрых и лёгких шагов. Ты не сумеешь сбросить жарких оков. Посолонь-посолонь, боги кости бросили. Дай мне ладонь, иди сквозь огонь. Прикосновение рук, плавится хрупкий лёд. Дальше — закрыть глаза и шагнуть вперёд. О том, что ты мог бы стать на сделанный шаг смелей, Память останется горстью ярких углей.» — Красиво поёшь… — Спасибо, — не оборачиваясь ответила она.- Вот вторая. «Перебор серебром, меж пальцев ручьём, И песня твоя почти ни о чём. Неслышной волной, бесшумным крылом Прокралась ночь в незапертый дом. Растает свет, погаснет свеча, Тихонько рука коснётся плеча. И снова ручьём забьётся струна, Неслышно вздохнув, умрёт тишина. В зелёных глазах застынут века. Печален напев, Звезда далека. В сплетении слов неясный ответ, За стылым окном угаснувший свет. Нездешний напев. Невидящий взгляд, Не будет уже дороги назад. И странствий печать, и памяти зов, И жизнь на одной из чашек весов. Устала душа, но дорога зовёт. Забытая цель, покой не придёт. Дыхание слов, сердец перестук- Не ясно порой, где враг, а где друг. Спокойная ночь. Прозрачный рассвет. В холодной воде мерцающий свет. Клинковая сталь и струн серебро. И стёртая грань, где зло, где добро. Безмолвная тьма окутает дом, Застынет Звезда нетающим льдом. Перебор серебром, меж пальцев ручьём. И песня твоя почти ни о чём…»       Ноты одиноко повисли под сводами зала, каждый думал о своём. Горько усмехнувшись, она передала лютню Кассиопеи. Та чуть кивнула и запела. «Кто даст ответ, если боги молчат? Жизнь перечёркнута гардой меча. Доброй дороги тем, кто ушёл в туман. Белая роза ранит ладонь, Наш путь лежит через яркий огонь. В священном огне сгорает людская чума… Плачь, плачь лютня в моих руках... О тех, кто ушёл в туман, без права вернуться. Да будет их дорога светла и легка, Пусть жизнь через тысячу лет им позволит проснуться… Высшая цель или чья-то игра?! Смерть вместе с нами сидит у костра. Чудится крови вкус в ритуальном вине… Ночь обрывает отчаянья крик. Кто-то пройдёт ещё тысячу лиг! А кто-то обнимет землю в смертельном сне. Плачь, плачь лютня в моих руках... О тех, кто останется жить в этой страшной битве. Сила любви сильнее, чем смерти страх. А верный лук надёжней любой молитвы… В мёртвых зрачках отразится луна- Друг не очнётся от вечного сна. Ненависть стынет в душах нетающим льдом. Кровью оплачено право на жизнь, Кровь между пальцев водою бежит. Но нам не вернуться назад в разрушенный дом. Плачь, плачь лютня в моих руках... О тех, кто примет из мёртвых рук наше знамя, О детях войны, в чьих глазах застыли века, О тех, кто в людские сказанья шагнет вслед за нами. Плачь, плачь лютня в моих руках…»       Почти не останавливаясь, она заиграла новое произведение: «Тёмный взгляд безумных глаз, На бедре–клинок-убийца. Не вернуть последний шанс, И назад не возвратиться. Искры — блеск из-под копыт. Верный спутник–чёрный ветер, Распахнув крыла, летит Вслед за мной по белу свету. Нет того, кто б встать посмел. Поперёк моей дороги, Будь ты даже трижды смел, Шансов помешать немного. Мне открыты все пути, Где не страх, там сталь поможет. Ни укрыться, ни уйти, От меча никто не сможет. Проклят всеми и везде, Моё имя позабыто. Нет приюта мне нигде, Двери для меня закрыты. Кто такого пустит в дом, Гость такой нигде не нужен. Мрак на сердце чёрным льдом, А в ладонях мёртвый ужас. Я и сам давно забыл, Что влечёт меня по свету. Где мой дом, и кем я был, И никто не даст ответа. В сердце жалость умерла, А душа оделась сталью. И дорога вновь легла Бесконечно-страшной далью. И несёт меня мой конь По дороге в бесконечность. Душу чёрный сжёг огонь, Стали дни длиною в вечность. Ни друзей, ни близких нет, У меня на белом свете. Лишь летит за мною вслед Верный спутник — чёрный ветер.»       Она была настолько спокойна, насколько вообще можно быть спокойной. — Лилс, держи! Твоя очередь!       Ещё одна девушка подошла к костру из угла Большого Зала. «Не спугни мою тень, Когда я войду в дом По ступеням луны. В неназначенный день, Не по чьей-то вине — Возвращаясь с войны. Назови свою печаль именем моим. В одиночестве небес хватит места нам двоим. В тревожной тишине По трепетной струне Душа уходит ввысь Душа уходит в звук, душа уходит в звук. Опять спина к спине На прежней стороне Мы держим хрупкий мир, Не размыкая рук. Не ищи новых слов Для молитвы тому, Кто был рядом всегда. Из посмертия снов Нас выводит к рожденью Все та же звезда. Первый ветреный рассвет прошлое сожжет. Только замок на холме тайну бережет. На скомканном листе Слова опять не те. Сплетая жемчуг фраз, Сплетая в нить сердца, сплетая в нить сердца, Под сенью древних стен С крестом иль на кресте Мы принесли обет: Быть верным до конца, быть верным до конца. Не прощайся со мной, Я иду далеко — До границы миров. Дальше края небес, Вслед за девой-весной Далеко-далеко, Самородным серебром раздавая смех. Чтобы все за одного, а один за всех. Сквозь неприступность скал, Сквозь плен чужих зеркал Последний ломкий луч Бесценного тепла, бесценного тепла. Как знамя, свернут бал, Пустынный темный зал, И не закрыта дверь За той, что вновь ушла, за той, что в ночь ушла.»       Не переставая играть ни на мгновение, она снова запела: «Бесцветная тоска. Вокруг — иллюзия бреда. Дорога за спиною длиной в две тысячи лун. Верни мне моё имя души, пришедшая следом, Не тронь моих страниц, не исправляй моих рун. »       Никто не заметил, как в Зал вошёл мужчина с красными глазами и притаился в углу. «Безумная, слепая память моя бредёт в никуда. Над горизонтом тучи встают, скачет вестник-беда. Никак мне не успеть спасти твою жизнь от стали меча. Последним вздохом — сердца удар, и гаснет свеча… Не кажется ли вам, что вы бесцветные тени, Героев и побед детей другого Творца? Пародия на сказочный мир великих свершений, Безумная, слепая толпа воров без лица… Бессильный, полумёртвый бог-еретик ладони простёр, Сжигает болью душу и плоть бессмертья костёр. Нам не укрыть его от беды даже силой веры своей. Но он шагнёт в бездонную смерть, поверив в Людей. Во власти пустоты душа не сможет согреться, Слова певца, что жалкая горсть фальшивых монет. Я вновь бросаю под ноги вам крылатое сердце, И звёзды опадают слезами в прозрачный рассвет… Пусть лица павших в битве за Тьму осветит Звезда, А те, кто останется жить, должен память отдать. Застынут полуночным небом полотнища чёрных знамён, Не смейте, чужие, трогать наших имён…» —Аристарх, а спой ты нам! — Ну как, как вы поняли, что я здесь?! — Тебя сложно не заметить, знаешь ли. И у тебя глаза светятся. — Так что вам спеть? — Про маму… — Хорошо, Элли. «Не проси меня петь о любви в эту ночь у костра, Не проси называть имена — ты же понял всё сам. Не сули за балладу неспетую горсть серебра– Всё равно эту тайну я, странник, тебе не отдам. Слышишь — сказка лучом по скалистым скользит берегам. И Судьба затаилась, растерянно Нить теребя, Лишь холодное море всё также бросалось к ногам, Только белые чайки носились, о чём-то скорбя. Менестреля крылатое сердце легко поразить, И метался в лучистых глазах сумасшедший огонь. Он стоял, без надежды её полюбить... Бесполезный клинок по привычке сжимала ладонь. И была их любовь, словно пламя костра на ветру, Что погаснет под утро под мелким осенним дождём. Пусть когда-нибудь в песне счастливой поэты соврут, Но я знаю — лишь день, только день они были вдвоём.» Он обвёл невидящим взглядом Зал, задержавшись на трёх лицах. «А с рассветом их вновь развело перекрестье путей. Он ушёл, а её через год забрала к себе Смерть. Как сказать, может, он даже помнил о ней, Но о смерти её даже я не смогу ему спеть. А на сердце осталась туманом глухая тоска... Только время поможет потерю и боль пережить! Не узнать никому, как я мёртвую нес на руках... Потому, что об этом я песню не смею сложить. Не проси меня петь о любви в эту ночь у костра. Не проси называть имена — ты же понял всё сам. Не сули за балладу неспетую горсть серебра- Всё равно эту тайну я, странник, тебе не отдам.» — Теперь я понимаю, парень, кто научил тебя так петь, — неодобрительно произнёс Блэк, глядя на мужчину. — А что, можешь лучше? Валяй!       Порывшись в рюкзаке, девушки вытащили из неё гитару. Передав её Блэку, они поудобнее устроились у огня. "Я уличный пес, подвал, в котором я рос, Бывал со мною часто жесток. Учил быть первым всегда, от ушей до хвоста И ненавидеть хозяйский свисток. Мой первый педагог отдавал мне все, что мог, Он был героем уличных драк Он твердил, что только тот побеждает, в ком живет Блюз бродячих собак.»       Заигравшись, Блэк не сразу заметил, что к его голосу присоединился ещё один. –"Удача за нас, мы уберем их на «раз», И это без сомнения так, Нам дышится в такт, и ускоряет наш шаг Блюз бродячих собак»       Дальше Кассиопея и Сириус пели вместе. «Я не считал своих врагов, я не боялся их клыков, Я не умел ходить с поджатым хвостом Из всего, что в жизни есть, ценилась верность и честь, Ну, а все остальное — потом. И в каждом новом бою, в борьбе за шкуру свою Со мною были друзья, это факт. Мы свято верили в то, что не забудет никто Блюз бродячих собак. Удача за нас, мы уберем их на «раз», И это без сомнения так, Нам дышится в такт, и ускоряет наш шаг Блюз бродячих собак Нас ненавидели те, кто труслив в темноте. Они считали, мы мешаем им жить. И лишь с учетом того, что десять против одного, Нас в результате смогли победить. И я дружу теперь с котом, я дверь не путаю с окном, Мне доказали, что стар я для драк, И все реже во сне, теперь приходит ко мне Блюз бродячих собак. Удача за нас, мы уберем их на «раз», И это без сомнения так, Нам дышится в такт, и ускоряет наш шаг Блюз бродячих собак»…       Петь Касси закончила уже в одиночестве. И удивленный взгляд Блэка она запомнила навсегда. — Откуда ты знаешь эту песню?! Я пел её только Эмме…— под конец он перешел на бормотание. Но Кассиопея услышала. –Эмме Лилиан Атон? — Ну да, а что? — Ничего. Кроме того, что это моя мама.