Семейное дело

Очнувшись, Кейко обнаружила, что лежит на чем-то жестком в полной темноте, которая нарушалась только неверным светом ночных огней снаружи. Это было уже не первое ее пробуждение. Первый раз она, как ей смутно помнилось, открыла глаза в машине. Она успела заметить только, что сидит между двумя мужчинами на заднем сиденье. Она дернулась, словно ей было куда бежать, и тут же — снова туман и темнота. Теперь она очнулась совсем и, прислушавшись, поняла, что рядом никого нет. Медленно и постепенно к ней возвращалась ясность мысли. Когда глаза привыкли к темноте, она села — оказалось, что она лежала на остатках футона — и поняла, что не связана и что ноги ее босы. Отбросив бессмысленное сожаление о новых дорогих туфлях, она встала. Кое-как ей удалось разглядеть небольшое помещение: окно и дверь на балкон рядом с ним, еще одна дверь — вероятно, в коридор, из мебели — только упомянутый футон и стул о трех ножках, помнивший, вероятно, еще демократию Тайсё. В углу что-то скреблось. Кейко подумала о крысах и вздрогнула. Но уже через секунду ее занимало совсем другое: она стала обшаривать комнату в поисках сумочки — ничего не нашла. Вздохнула разочарованно, потом вспомнила, что не взяла с собой телефон, и подошла к двери в коридор. Дверь была старая. Кейко попыталась открыть ее, но она оказалась заперта. У Кейко мелькнула мысль выбить дверь плечом, и она даже попыталась это сделать, но ничего не вышло. Балконная дверь оказалась более сговорчивой, однако ступить на балкон Кейко не решилась: в темноте ей казалось, что вместо пола там зияет пустота. Кейко вернулась на футон, села, скрестив ноги, и задумалась. Очевидно, Хирото все рассчитал: он не мог знать, что она не взяла с собой мобильный, и потому просто спрятал (или выкинул?) ее сумку; босиком она вряд ли бы решилась уйти, поэтому он снял с нее туфли. А может, не было никакого расчета, а просто он решил, что их можно будет продать. Кейко закусила губу и стала усиленно соображать. Когда рассветет, можно будет попробовать сбежать через балкон, а еще надо понять, что с дверью: может, удастся снять ее с петель или выбить? Последняя мысль была довольно наивной, но все же оставляла надежду. Что ж! Надо ждать рассвета. «Интересно, который час? — подумала Кейко. — Должно быть не слишком поздно… Сколько я могла быть без сознания? И где мы? Если я права, то слишком далеко мы уехать не могли…» Она повалилась на футон и закрыла глаза. Усталость накатила на нее. Голод тоже давал о себе знать: последний раз она ела утром. Она задремала. Когда открыла глаза снова, за окном все еще было темно. Ей казалось теперь, что в комнате кто-то есть, и она громко спросила: «Кто тут?» Ответа не последовало, а собственный голос показался ей до ужаса противным. Ей было жутко и тоскливо в темноте, неизвестно где… Чтобы не думать о своих страхах, она стала думать о детях. Когда все это закончится, она поедет навестить их. Отправляя их учиться за границу, она больше думала о том, как уберечь их от того, что творилось между ней и мужем, а теперь все больше думала, что отрывать их от себя было довольно жестоко. Но они с мужем тогда разводились, а это не лучшее зрелище для детей. И когда брат предложил ей послать их учиться в Европу… Мысль о брате заставила ее вернуться к текущему положению. Он наверняка догадался, что она не пришла домой не из-за развлечений, что что-то случилось. Он найдет ее… Она и не заметила, как заснула. Ей снилась Окинава. Брату было семь, и он плакал, потому что не хотел идти в школу, а она — еще подросток, с косами и в форме — тащила его за руку и ругалась недетскими словами. Проснулась она, так и не узнав, довела ли она его до школы. За окном было совсем светло, пели птицы. Кейко встала и снова оглядела свою темницу. В свете дня все выглядело еще хуже. Грязь, пыль, паутина в углах, пятна по полу, окно разбито, на стенах — надписи разной степени печатности. Она подошла к балконной двери. Стекло было цело, но все заляпано так, что сквозь него ничего нельзя было разглядеть. Кейко открыла дверь и осторожно выглянула наружу. Ее ночная догадка оказалась верной: никакого балкона там не было. При мысли о том, что всего несколько часов назад она могла этого не заметить и шагнуть на «балкон», по спине пробежал холод. Кейко села на пятки возле порожка и, борясь с подступившим вдруг головокружением, посмотрела вниз и по сторонам. Четвертый этаж. Около десяти метров. Или больше? Кейко отодвинулась от края, встала, закрыла дверь и вернулась на футон. Рискнуть можно было бы, но… В лучшем случае — инвалидная коляска, в худшем — двое сирот. Кейко судорожно провела рукой по лицу. «Успокойся, — велела она себе. — Выброситься из окна ты всегда успеешь. Надо попробовать другую дверь…» Она уже хотела встать, как послышался щелчок замка. Дверь отъехала в сторону, и на пороге появился Хирото. «С петлями ничего не получится, — заключила Кейко». — Доброе утро! — проговорил Хирото таким тоном, будто пришел не к пленнице, а к любовнице. — Выспалась? Кейко молчала. Она вдруг поняла, что если заговорит, то у нее начнется истерика. Она молча сверлила его взглядом и ждала, что еще он скажет. Для Хирото эта встреча означала его победу, блистательную и безоговорочную. Когда Юи ушла и не вернулась, как должна была, поутру, он заподозрил неладное. Сбежать от него она не могла — он был уверен, что без него она не проживет и часу. Потом она позвонила ему и сказала, что находится в больнице. Что случилось и в какой именно больнице она пребывает, выяснить не удалось. Он пустился на поиски и нашел сводную сестру… в психушке. В психушке! Безымянная пациентка без денег, родственников и связей мало кого волновала, и Хирото вытащил ее — пришлось, правда, умаслить не очень приятную на лицо медсестру и потратиться на ее помощь. Взятка опустошила его мошну полностью. Даже за ту халупу, где они ютились, он уже не мог платить. Юи была совсем плоха. Поминутно она впадала в истерику или уходила в себя, почти ничего не ела и с трудом соображала, где она и что делает. Только в присутствии Хирото — и если он говорил с ней ласково — она как будто становилась похожей на прежнюю себя. Ни оставить ее и отправиться на поиски легких денег, ни отправить ее на заработки он не мог. Положение было отчаянное! Он продал все, что мог продать, поселился в заброшенном бывшем общежитии и впал в мрачную задумчивость. Все его планы рушились. Он бы бросил полоумную сестру на произвол судьбы и уехал, но на какие средства? Полный крах! И виновником этого краха был один человек — Гакт. Хирото жаждал мести. И денег, конечно. Главное — отомстить, втоптать этого человека в грязь, физически его уничтожить. Мысль об убийстве казалась ему вполне разумной в данных условиях. Если его и поймают, то, что ж, в тюрьме хотя бы кормят бесплатно, — но вряд ли его поймают, думал он, заметать следы он умел… Из обрывочных сведений, полученных от Юи в минуты просветления, он заключил, что Гакт категорически отказался попадать в ту ловушку, которую Хирото расставил для него. Юи стало плохо, и ее отвезли в больницу. Какая забота! И Юи тоже хороша! Не могла опоить его и затащить в постель. Срывать злость на ней, однако, уже не хотелось. Она теперь даже не понимала, что он ее бьет, и не плакала, не причитала, как раньше, а ее глуповатая улыбка не приносила ему желанного облегчения. И он сосредоточился на Гакте. Жизнь в заброшенном здании, полуголодное существование, болезнь сестры — все это повлияло на Хирото не лучшим образом. Он уже воображал себя гениальным криминальным умом и радовался своему плану, как ребенок в начальной школе — отличной оценке. Он знал, что Гакт общается с Сарой, и справедливо полагал, что их связывают нежные чувства. Сначала он собирался похитить ее, но потом решил, что сестра негодяя тоже сгодится. За любой из этих двух баб Гакт примчится на всех парах хоть в логово к людоеду. А дальше… О, Хирото успеет поглумиться от души! А потом отправит мудака к предкам. Сестру или любовницу тоже, конечно, придется порешить, но это его мало волновало. Что будет потом, когда месть свершится, Хирото не думал. Все его мысли и чувства были сосредоточены на одном: отомстить Гакту, растоптать его. Ведь это он, он довел до ручки его сестру, он порушил все его планы! Он, который всю жизнь купался в богатстве, довольстве и родительской любви! Хирото вполне отдавал себе отчет, что завидует и потому бесится. Ну и что ж? И завидует. А как не завидовать? С самого детства он сам пробивал себе дорогу, никто ему не помогал, никто не заботился о нем. Сестра висела на нем мертвым грузом, матери было плевать на них обоих, отца он не знал. Гакт родился в богатом доме, рос в благовоспитанной семье, стал знаменитостью. А другие в это время копались в грязи, работали на улице в снег и в зной, подыхали с голоду… Теперь он главный. Кейко сидела перед ним и смотрела на него — ему казалось, что с ужасом. Он разглядывал ее. Она была красивая и выглядела гораздо моложе своих лет. Дети не испортили ее крепкого, хорошо сложенного и сильного тела. Хорошая одежда, дорогие духи, прическа, сережки с бриллиантами. Он все, кроме одежды, снял с нее, пока она была без сознания. Ей это уже ни к чему, а он сможет потом продать все и разжиться деньгами… Туфли он подарил сестре. Пусть порадуется, дурочка тупорылая. Молчание длилось несколько минут. Кейко не сводила глаз с Хирото и по его лицу пыталась понять, что он задумал. Горло ее жгли вопросы и весьма нелестные для собеседника комментарии, но она молчала. Хирото, наконец, заговорил: — Сбежать даже не думай. Тебе отсюда выхода нет. Можешь сигануть в окно. Мне все равно, даже если подохнешь. Мне, видишь ли, очень нужно повидаться с твоим братом… А будешь ты при этом присутствовать или нет… Хирото умолк, ожидая реакции. Она должна была испугаться, закричать, умолять — сделать хоть что-то, но она продолжала молча глядеть на него. Он опустился на пол и уселся напротив нее, закурил, нарочно обдавая ее дымом, и продолжил речь: — Видишь ли, я очень обижен на твоего брата. Моя сестра пострадала по его вине, а он даже не извинился. Сама понимаешь, я не могу такое спустить. Поэтому я привез тебя сюда, и… — Мой брат убьет тебя, — сказала вдруг Кейко твердым голосом. — А если ты меня хоть пальцем тронешь, я сама тебя убью. Сказав это, демонстративно отвернулась и стала глядеть в окно. Хирото рассердился. Он схватил ее за волосы и рывком повернул к себе. Кейко дернулась, по лицу ее пробежала волна страха, но она не издала ни звука и без тени стеснения посмотрела ему в глаза. Она чувствовала, как трясется от страха каждая клеточка ее тела, и сдерживаться ей становилась все труднее. Он больно потянул ее за волосы и приблизил к ней свое лицо. — Слушай сюда, сучка, — сказал он. — Твой братец придет за тобой, и я прострелю ему башку. А потом и тебе. Сначала, может, потешусь с тобой немного. Я еще не решил. Да и Юи нужна замена… Ты, конечно, старовата, но еще хороша… И не зли меня. А то спасать твоему брату будет уже некого. Никто не знает, где ты. Веди себя хорошо. А то… Проявив свою власть над пленницей, Хирото ушел. Кейко обессиленно легла на футон, безотчетным жестом прикусив запястье, чтобы не дать себе разрыдаться. Ее трясло; страх разворачивался в ее животе мерзким липким чудовищем, но она не могла позволить себе, даже оставшись одна, дать слабину. Она полежала немного, стараясь успокоиться, потом встала. В углу рядом с дверью была навалена куча какого-то барахла. Кейко подошла к ней и стала разгребать. Она искала что-то, чем могла бы если не защитить себя в случае нападения, то хотя бы заставить противника дорого поплатиться. Кровь стучала в висках, и сосредоточиться было трудно, но она нашла. Это была ложка — самая обыкновенная, такие бывают в столовых и дешевых европейских ресторанах, но один край ее был остро заточен. Она порылась еще и нашла какое-то подобие одеяла, старый журнал и кусок веревки в полметра длиной. Веревка, к сожалению, оказалась не только короткой, но и гнилой; одеяло же при более подробном рассмотрении оказалось спальным мешком. «Жить можно, — подумала Кейко. — Еще бы покурить…» Она снова оглядела комнату. Если, рассуждала она, тут ночуют какие-то антисоциальные элементы, то у них должны быть заначки — или хотя бы окурки. Такая заначка нашлась: на притолоке над дверью лежала пачка сигарет и зажигалка. Сигарет было всего штук пять, и курить такую дрянь добровольно Кейко бы в жизни не стала, но ей так хотелось курить, она так устала и была так напугана! От первой же затяжки у нее закружилась голова. После третьей Кейко аккуратно затушила сигарету и убрала обратно в пачку. Вернулась на футон. Свернула из спальника подушку и спрятала под нее сигареты и ложку. Она вдруг поняла, что трясет ее не только от страха, но и от голода. «Надо поспать», — решила она. Кейко понятия не имела, сколько времени она так провела. Хирото больше не приходил к ней. Иногда она как будто слышала шаги и голоса, но очень смутно, будто во сне. Она одурела от голода, ей постоянно хотелось спать. Она проваливалась в сон, как ей казалось, на пару минут. Из-за этого она никак не могла посчитать, сколько именно времени прошло. Как-то, проснувшись, она обнаружила рядом с собой бутылку воды и миску с рисом. Поев и снова засыпая, она вдруг подумала, что еда и питье могли быть отравлены, но пугаться этой мысли у нее уже не было сил.