Глава 5
19 марта 2013 г., 11:56
На следующий день Гермиона, как и обещала, вновь навестила Джорджа. Она подошла к магазину в семь часов вечера, но он уже был закрыт. Стоя под проливным дождём, она искала глазами кнопку дверного звонка и, обнаружив, наконец, эту неприметную кнопочку, позвонила. Спустя минуту дверь открыл Джордж:
— Ой, прости, Гермиона, кажется, я забыл сказать Сэлли, чтобы она не закрывала магазин, — виновато произнёс он, отходя в сторону и пропуская её. — Проходи!
Гермиона вошла внутрь и, направив на себя волшебную палочку, сушила одежду:
— Ну и ливень! Я на улице была всего ничего, а успела вымокнуть до нитки, — негромко жаловалась Гермиона, когда они поднимались по лестнице.
Оказавшись в квартире, Джордж сразу направился на кухню, открыл холодильник и рассеянно шаря взглядом по полкам, спросил:
— Ты, наверное, голодна?
— Вовсе нет, но спасибо за заботу, — улыбнулась Гермиона. — Джордж, твоя сова свободна? Я хотела отправить письма Рону и Гарри: они не отвечают, хотя уже неделя прошла, а на почту я не успела…
— Она там, на чердаке, — сказал Джордж, выглянув в проем между кухней и гостиной и указав рукой на люк в потолке, к которому была приставлена узкая деревянная лестница.
Гермиона осторожно поднялась наверх, влезла в люк и огляделась: помещение немного напоминало совятню Хогвартса, только здорово уменьшенную. Два маленьких окошка были открыты, и в них то и дело порывами ветра заносило крупные дождевые капли. Гермиона подошла к жёрдочке, на которой сидела рыжеватого оперения большая сова, привязала к лапке два письма и выпустила птицу в окно, глядя ей вслед, пока та совсем не скрылась из виду.
Развернувшись на каблуках, она уже было подошла к люку, как ее внимание привлек какой-то обожженный кусочек пергамента, лежащий под ногами. Подняв его с пола, Гермиона увидела то, что раньше было письмом: «…ред! Уже 807-й день…
Может быть, это…». Это все, что осталось на обгоревшем клочке недожжённого письма. В глазах Гермионы невольно вскипели слёзы: Джордж всё ещё пишет Фреду. И если считать с того самого дня, то 807-й день — это ведь не так давно, примерно недели три назад.
— Гермиона, — раздался голос снизу. — Всё в порядке?
«О, да, в порядке», — подумала она, спускаясь в гостиную и на ходу утирая ладонью набежавшие слёзы. Ей было неловко узнавать о чём-то подобном, будто случайно заглянув в замочную скважину или чужой дневник, и куда более неловко так эмоционально на это реагировать.
— Я уж стал волноваться, что сова по ошибке унесла тебя, — Джордж кинул Гермионе бутылку сливочного пива и плюхнулся в кресло.
— Нет, Джордж, я не буду, наверное, — неуверенно пробормотала Гермиона, поставив бутылку на столик.
— Если не хочешь простыть, то будет лучше выпить, — возразил Джордж. — Лучше этого согревает только огневиски… Я, конечно, могу и виски плеснуть, но думаю, что ты слишком правильная для того, что бы пить что-нибудь покрепче в моём обществе.
Слегка задетая этим упоминанием «правильности», Гермиона открыла бутылку и сделала два глотка.
— Джордж, мне неловко начинать разговор вот так, будто я врач или какой-то наставник… — нерешительно начала она. — Но я подумала и разработала небольшой план, касающийся моего вчерашнего обещания. Думаю, для начала нам придётся придерживаться этого плана, и, в первую очередь, нужно установить контакт, — она посмотрела на Джорджа, чтобы убедиться в отсутствии возражений. — Поэтому я хочу попросить тебя рассказать о том, что происходит в душе. Я понимаю, что это сложно, — выдохнула она, — но это необходимо. Расскажи о своей жизни после… смерти Фреда. Хотя бы вкратце.
Джордж с минуту молчал, пытаясь переварить сказанное. Он и вправду чувствовал себя, как на приёме у целителя, или даже объектом для опытов, и это ощущение было неприятным: оно вызывало желание отказаться от их уговора, прогнать Гермиону или сбежать самому. И всё же он напомнил себе, что вчера добровольно согласился на это. Нахмурившись, он произнёс:
— Хорошо, но дай мне ещё минуту, чтобы собраться с мыслями.
Гермиона понимающе кивнула, и в ожидании еле слышно барабанила пальцами по стеклу бутылки, не испытывая желания сделать ещё хоть глоток.
— Итак… — сказал Джордж, встав с кресла и подойдя к окну, и начал рассказ. — Узнав о том, какая заварушка намечается в Хогвартсе, мы с Фредом примчались в замок, как ты помнишь, в Выручай-комнату. Вся эта атмосфера предстоящей битвы была одухотворяющей. Все знали, насколько сильна армия Волан-де-Морта, но это не пугало никого — напротив, подогревало интерес. Я сейчас взял смелость говорить за всех, но говорю то, что чувствовали мы с Фредом, — он покивал полупрозрачному отражению себя в окне. — Мы могли ощущать малейшее движение души друг друга, поэтому, как ты помнишь, часто продолжали фразы друг друга. Я — это он. Он — это я. Так было всегда. Неразделимы. Даже когда на Хогвартс напали Пожиратели, и в ходе битвы мы оказались в разных частях замка… — он сжал пальцы на подоконнике. — Однако тогда я не почувствовал разрыва нашей связи.
На минуту он замолчал, и в повисшей тишине всё отчётливее звучал шум дождя, барабанившего по карнизам.
— Когда атаки на школу временно прекратились, и Волан-де-Морт объявил передышку, я отправился на поиски семьи, чтобы убедиться, что они в порядке. Казалось, иначе и быть не может. Но вот я в Большом зале. Не ожидал увидеть столько погибших. А потом… — голос Джорджа стал сиплым, он прокашлялся и продолжил. — Потом я нашел их всех. Я не сразу заметил, что что-то не так. Я не увидел издалека их слёзы, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Когда я увидел Фреда… — он снова замолк. — Боже, Гермиона, какая пытка — заново прокручивать те моменты! Моя жизнь остановилась. Я настолько явно ощутил, где именно находится душа, я ревел настолько сильно, будто надеялся, что это вернёт к нему жизнь… Всё, что было потом — происходило как в тумане.
Спустя какое-то время после окончания войны я бродил по территории замка, пытаясь укрыться от взглядов. Невыносимо было осознавать, что все об этом знают, что это произошло на самом деле. Я вспомнил про Астрономическую башню, которая была любимым местом для тех, кто хотел побыть один. Я никогда не ходил туда по этой причине — одиночество было не для меня.
У Гермионы пересохло в горле, и она приложилась к бутылке. Слушать об этом оказалось тяжелее, чем она думала.
— Ты не представляешь, как мне хотелось разбежаться и броситься вниз! Сдержали лишь так некстати появившиеся совесть и здравый смысл. А может это просто была трусость. Я не мог спокойно стоять на площадке, буквально слыша — это было похоже на глюки, — как-то нездорово усмехнулся Джордж, — как высота обещала в мгновение избавить от боли. Мысли путались, мне казалось, что я задыхаюсь от осознания того, что произошло, и от этого ужаса хотелось бежать.
Гермиона представляла, о чём он говорит, невольно возвращаясь в то ужасное время, которое, как казалось, уже давно осталось позади. По её спине побежал холодок.
— Был еще один вариант — Запретный лес — там тебя будут искать в последнюю очередь, если никто не знает, что ты именно там. И я бежал. Бежал, спотыкаясь, падая, слыша свист воздуха в ушах, ощущая, как сердце колотится в горле и готово выпрыгнуть, чтобы только я перестал его мучить. Но я бежал, раздирая ветками лицо и руки, не замечая порезов. Но боли не чувствовалось. А когда сил не осталось, я повалился на землю и стал её рыть. Я кричал и рыдал так громко, как не мог позволить себе в Большом зале. Ничего, ничего и никогда в жизни я не просил так, как смерти. Я умолял ее забрать меня, срывал голос и терял сознание. Я помню тот день до мельчайших подробностей, словно это было вчера. Но до сих пор непонятно, как я оказался в доме. Это белое пятно порой не дает покоя по ночам…
Гермиона поёрзала на кресле, чувствуя себя совсем неуютно. Ей, пожалуй, было что сказать, но сейчас это было не ко времени и не к месту.
— Похороны, дальше были похороны, — продолжил Джордж. — Но, думаю, ты и сама помнишь то чувство, когда их засыпают землей… В тот день я впервые позволил себе напиться до беспамятства. Я уснул за столиком в «Дырявом котле» с кусочками стекла в руке — это зеркало, которое я разбил, когда увидел в нем отражение похожего на него лица.
Джордж молча разглядывал свои ладони, а точнее, шрамы на них, являвшиеся доказательством того, что всё это действительно произошло.
— О, дальше хуже. Я закрыл «на ремонт» магазин и глушил печаль бутылками. Мне стыдно перед матерью, отцом и всей семьей… Они приходили ко мне в те дни, а я валялся среди бутылок, и было абсолютно плевать на всё вокруг. Конечно, организм не выдержал — меня отправили в больницу Святого Мунго — настолько сильным было отравление. Были галлюцинации… Однажды я увидел Фреда. Клянусь, я был уверен, что он сам пришел ко мне, увидев, насколько непозволительно слабым я был. Тогда он только осуждающе посмотрел на меня.
Хотелось бы сказать, что после такого я взял себя в руки, смирился с тем, что придется жить дальше. Но это была бы ложь. Магазин заработал, я принял на работу Сэлли, а сам сидел здесь. Конечно, уже не так, как до Святого Мунго, но все же выпивал. Изредка занимался товаром: просто производил то, что активно покупалось — на новые идеи сил не было. Я ни с кем не делился затеей продать магазин, однако Ли говорил, чтобы я не смел этого делать, хотя бы в память о Фреде. Всё это открыло мне, какой есть на самом деле — слабый, эгоистичный пессимист…
— Ты не такой… Это просто ужасные обстоятельства, в которых мог оказаться кто угодно, — сказала Гермиона.
Джордж махнул рукой и продолжил:
— Жизнь утратила смысл. Редкие гости раздражали меня хотя бы потому, что выражали сочувствие. Я обрывал связи, и даже с родными общаться было невыносимо. Они, наверное, понимали меня как никто, но я был и есть ослеплен жалостью к себе. Мне кажется, я имею на это право, потеряв больше, чем остальные.
Год, второй пошел. Ничего не менялось. Уже ничего не бесило — попросту было плевать на всех и вся. И все же на Рождество я получил такой подарок, которого не заслуживал.
Казалось, в голосе Джорджа прозвучала толика радости, но в то же время насмешки над собой.
— Я отказался приезжать домой. Накрыл здесь скромный стол на двоих — меня и Фреда. Эта привычка до сих пор осталась. В общем, всё тихо-спокойно, и вдруг за пару часов до Рождества — дверной звонок. Мне не хотелось открывать дверь — кто бы там ни был… И все же я пересилил себя и пошел встречать незваных гостей. За порогом стояла Анджелина. Она поздравила меня с наступающим праздником, и я не сразу нашёлся, что ответить, поэтому просто открыл дверь, впуская её не столько в дом, сколько вообще в свою жизнь.
Тот вечер, или, если быть точнее, ночь мы провели за долгими разговорами, высказывая друг другу всё, что наболело, всё, что томилось внутри, ожидая встретить того, кто действительно сможет понять. Думаю, она единственная, кто ощущал всю полноту той боли от потери, которую ощущал я. И наоборот. Такое вот Рождество, с откровениями и слезами. С того момента мне стало легче. Изливая души друг другу, мы облегчали тот груз, таившийся в глубинах сердца, но при этом такой явный. Я бесконечно благодарил судьбу за то, что она свела нас с Анджи.
Гермиона заметила в его голосе нежность, и порадовалась тому, что Джордж всё же получил что-то хорошее после всех этих ужасных событий.
— Сколько силы в ней было! Одна, она пыталась разбивать лёд, сковавший мою сущность. Она была воплощением тепла, уюта, жизни! Мы стали жить вместе. Она нередко помогала мне с новыми товарами, непосредственно участвовала в их изобретении. И постоянно наказывала: ни в коем случае не продавать магазин.
Не скажу, что я был абсолютно счастлив, да и она тоже. Счастье для таких, как мы — нечто отстраненное, скорее несбыточная мечта. Но ни с кем бы мне не было лучше, чем с ней.
Джордж тяжело вздохнул.
— Как странно: я видел в ней то, что видел Фред, о чём он говорил, а она видела во мне что-то напоминавшее Фреда. Любовь к нему сближала нас, становясь общим чувством на двоих. Возможно, ты находишь в этом что-то неправильное…
Он горько усмехнулся, но Гермиона не могла осуждать его за вполне естественное стремление урвать хоть немного тепла из прошлой жизни.
— Привязанность, понимание, общий дом, забота — это то, что я смогу ей дать, условно называя любовью. Но я не могу дать ей того, что мог Фред. И всё же моя жизнь зависела и зависит от её счастья, пусть и условного. Что было потом — ты знаешь. Она просила не искать её. Но я не смогу прожить без неё. Я пытался узнать её новый адрес через бывших однокурсников, но… Видимо, она не разрешила никому говорить. Вот, собственно, и всё, — заключил Джордж, оборачиваясь к Гермионе.
Сложно было понять, какие эмоции испытывала она — Гермиона находилась в смятении, лихорадочно обдумывая дальнейшие действия по спасению Джорджа. В тоже время её поражала необычайная чувствительность его души, которую раньше она не замечала за их с Фредом весёлыми характерами, и противоречивость чувств.
— Ты выговорился. Скажи, тебе стало легче? — спросила Гермиона.
— Немного, — слабо улыбнулся Джордж.
— Послушай. Я обещаю — мы вернем её, — заверила его Гермиона. — Пожалуйста, верь. Верь в свои собственные силы, никогда не теряй надежды. Я не берусь сказать, сколько времени это займёт — недели, месяцы, годы. Главное, не сдавайся. После твоего рассказа мне стало легче понимать, что ты испытал. Поэтому разговоры, пусть потом они будут даже несерьезными — это главный наш способ, чтобы бороться с тоской. А теперь, извини, мне пора идти.
Джордж разжёг огонь в камине, и Гермиона, воспользовавшись Летучим порохом, исчезла.
