Солнце взойдёт

      Осень окончательно и бесповоротно вступила в свои права, меняя облик города. Деревья пестрели жёлтыми, бурыми, рыжими, темно-бордовыми и ярко-красными мазками листвы, и резко контрастировали с ярко-голубым небом. Когда же небо застилала серая пелена облаков, цвета будто становились глубже. По утрам можно было видеть иней на траве. Вечера становились холоднее. Время шло, стирая грань между сегодня и завтра, заставляя людей если не забывать о вчерашних заботах и мелких проблемах, об обидах, обещаниях позвонить, списках покупок, записей в ежедневниках, незавершенных планах, то, по крайней мере, откладывать их в дальние ящички мозга, подкидывая задачи на день грядущий.       — Может быть, пора перестать избегать встречи с Роном? Честное слово, это очень неудобно, к тому же, он совсем не против обедать вместе, — говорил Гарри, когда они с Гермионой сидели у неё в кабинете и уплетали сэндвичи.       — Это невозможно, — ответила она. — Я на него в обиде.       — Ты хоть сама в это веришь? — с недоверчивым смешком спросил Гарри. — Два месяца прошло, всё-таки. Невозможно вечно прятаться: ты не посещаешь Нору, не спускаешься на наш этаж, а теперь мы с тобой тайком от него едим бутерброды. Хотя, последнее, пожалуй, в самом деле, является доказательством твоей обиды.       — Я не хочу с ним разговаривать!       — Но Гермиона…       — Ешь молча, Гарри! — со смехом ответила Гермиона. — Понимаешь, я не свыклась ещё с тем, что мы не вместе, и…       — А по-моему, ты просто привыкла объявлять ему бойкоты, — взглянул он на неё поверх очков.       — Слишком мало времени прошло.       — Два месяца! — напомнил Гарри. — Сколько еще нужно делать вид, что ты его не знаешь?!       — Гарри, довольно, — с нажимом ответила Гермиона. — Время. Должно пройти время. К тому же я вовсе не заставляю тебя метаться меж двух огней. Не стоит себя мучить. И я не обижусь, если… — она не знала, как это можно сказать помягче.       — Вы оба мои лучшие друзья. Как ты можешь предлагать выбор, Гермиона? — возмутился Гарри. Очевидно, эта ситуация всё же заставляла его разрываться между друзьями.       — Нет-нет, я не… Неправильно слова подобрала. Я не выбор имела в виду. Просто не стоит переживать по поводу того, что мне не хватает общения, и того, что я страдаю от одиночества. Вот.       — Откуда мне знать, что твое «всё хорошо» является правдой, что ты в самом деле не одна? — отряхнув руки от крошек, спросил Гарри.       — Ну, за последние два дня я общалась по телефону с родителями, с Джинни, по работе общения хватает, а дома меня всегда ждут питомцы. К тому же, периодически я заглядываю к Джорджу, а в этом месте, как ты знаешь, скучно не бывает, — перечислила Гермиона все свои связи.       Гарри загадочно улыбнулся.       — Что? Что в этом забавного? — спросила Гермиона.       — Ничего, — ответил Гарри, потирая нос.       — Гарри! — Гермиона уставилась на него пронизывающим взглядом.       — Просто… — неуверенно произнёс он. — В последнее время ты всё чаще говоришь о Джордже, и я рискнул предположить, что…       — Да ну тебя! — фыркнула Гермиона, откидываясь в кресле. — Вы с Джинни как сговорились! Мы просто друзья!       — Я ведь даже не окончил предложение, — сказал Гарри. — Подсознание выдаёт тебя с потрохами!       — Ещё одна подобная фраза, Гарри — я и с тобой перестану разговаривать! — разыгрывая сердитость, восклицала Гермиона. — Где твой такт и скромность? Могу предположить, что это влияние Джинни.       — Всё-всё, молчу, — со смехом выдавил Гарри.

***

      Когда Гарри ушел, Гермиона погрузилась в раздумья: действительно, она много времени проводила с Джорджем, с ним ей уютно, весело, спокойно. И можно говорить обо всём. Или молчать. Просто дружеское плечо. А эти дурацкие намеки Джинни! Теперь ещё и Гарри к ней присоединился. Ведь это неправильно, как можно даже думать о том, что она и Джордж — больше, чем друзья?! Но с каких пор её саму волнует этот вопрос?.. Тряхнув головой, Гермиона решила приступить к работе и не отвлекаться на пустые размышления.       По окончании рабочего дня Гермиону ждал сюрприз. Когда она собралась уходить домой, в её кабинет постучались.       — Войдите, — без особого энтузиазма в голосе сказала она, и в кабинет зашел Джордж.       — Привет! Я тут подумал: на улице ужасная погода — вдруг тебе взбредёт в голову одной прогуляться? Решил предупредить и проследить, чтобы такого не случилось! — произнёс Джордж.       — Что? — в который раз за этот день полным непонимания голосом спросила Гермиона.       — О, ну, если быть честным, то это просто повод, — признался Джордж.       — Какой повод? Для чего? — опасливо поинтересовалась Гермиона.       — По-гу-лять! — отделяя каждый слог отчеканил Джордж и шаркнул ногой, словно солдат королевской гвардии. — Если ты не устала, конечно, — добавил он.       — А как же погода?       — Я соврал. Отличная для осеннего вечера, — улыбнулся Джордж. — Ни дождя, ни ветра, ни холода. Так что?       — Идём! — согласилась Гермиона.       — Воспользуемся маггловским транспортом? — спросил Джордж, когда они вышли из Министерства. — Или всё же трансгрессией?       — А куда мы направляемся?       — Ну, в парках довольно скучно, — протянул он, — на набережной тоже делать нечего. Я думаю, стоит пройтись по улицам центра. Начать можно с Пикадилли.       — Поедем туда на автобусе, — решительно заявила Гермиона.       Было вполне естественно молча ходить по оживлённым улицам. Почему? И держаться за руки. С каких пор? Гермиона задавалась этими вопросами, но не могла на них ответить. А, может быть, просто не хотела. Потому что ответ казался ей слишком неправильным.       — Как насчет глинтвейна? Зайдем сюда? — спросил Джордж, указав на паб.       — Если честно, не отказалась бы, — ответила Гермиона.       Они зашли в уютный теплый паб, набитый желающими согреться и расслабиться после трудового дня людьми, и заняли столик у окна, стёкла которого были покрыты испариной. Вокруг царил гомон голосов, за которыми не особо-то слышно было игравшую музыку.       — Тебя ведь что-то беспокоит, — поставив на столик высокие бокалы, украшенные кружочками апельсина и палочками корицы, сказал Джордж, не спрашивая, а констатируя факт.       — Пустяки, — улыбнулась Гермиона. Она сделала глоток горячего напитка, и почти сразу по жилам заструилось приятное тепло.       — Не думаю, что пустяки могли бы вызвать у тебя столь явное смятение, — избавляясь от корицы в своём бокале, произнёс Джордж.       — Просто всё ещё никак не могу разобраться в себе, — задумчиво протянула Гермиона, разглядывая людей, сидевших в пабе. — Вот как думаешь, лучше поступать так, как правильно, или так, как хочется?       — Смотря что подразумевается под этими словами, — пожал плечами Джордж, сделав глоток. — Но зачастую «правильно» — значит «скучно», или «так принято в приличном обществе».       — А я, представь себе, мало того, что не знаю, чего хочется, так еще и сомневаюсь в том, что правильно, — Гермиона не хотела изъясняться прямо, потому что тогда пришлось бы смотреть фактам в лицо.       — Могу ошибаться, но это касается Рона? — предположил Джордж.       — Да.       — В таком случае, прежде всего тебе стоит ответить на вопрос: ты жалеешь о том, что у вас все сложилось именно так?       — Я… — начала было Гермиона, но Джордж прервал её.       — Нет-нет, не мне. Ты должна ответить только себе. И только честно. Отметая все рамки и правила.       — Но зачем?       — У тебя будет точка отсчета, от которой будут зависеть твои дальнейшие решения и путь, по которому ты будешь двигаться. Знаешь, ещё не поздно все исправить, — выразил он своё мнение. Гермиона удивилась: когда они успели поменяться местами? В какой момент уже Джордж помогал ей разбираться в себе?       — Может быть, — пожала она плечами.       — Не хочешь говорить на эту тему?       — Все ещё саднит, — дёрнула она плечом. — Почему ты думаешь, что всё можно исправить?       — Я не думаю, я знаю. Не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Это больно. И я не хочу, чтобы ты чувствовала это, — ответил Джордж, сжав в своих руках ладонь Гермионы.       «Почему»? — вновь прозвучал вопрос в голове.       — Я не жалею, — спустя минуту произнесла Гермиона.       — Такой быстрый ответ? — удивился Джордж.       — Он уже давно назревал. Я просто не хотела признать это, — со вздохом выдала она.       — А смятение всё не проходит… — Джордж задумчиво потёр подбородок. — Значит не только в этом дело. Что происходит? Ты можешь довериться мне.       — Происходит то, в чем я боюсь признаться даже себе, — уставившись на бокал, будто обращаясь к горячему вину, проговорила она. — Потому что это ужасно неправильно. И мне стыдно за это. И я чувствую себя глупой. Поэтому мне не хочется знать, что мне на самом деле нужно. И я никому не могу доверить это.       — Бежишь от себя? Так проблема в борьбе между разумом и чувствами? Знаешь, однажды ты устанешь прятаться и бежать, и тогда… — Джордж поманил Гермиону пальцем, словно хотел рассказать нечто важное, чего не стоит слышать окружающим.       — Что будет тогда? — тихо спросила Гермиона.       — Бум! — прозвучал голос Джорджа у её уха.       — Очень смешно! — саркастически усмехнулась Гермиона.       — Ну, если говорить серьезно и по существу, ты выберешь чувство. Разум потерпит поражение, — ответил Джордж, откинувшись на спинку стула.       — Почему ты в этом так уверен? — недоверчиво поинтересовалась она.       — Потому, Гермиона, что помимо твоего ума и превосходной логики, у тебя есть большое и доброе сердце. Соль в том, что мозг будет думать о чувствах, пытаться найти им объяснение, дойдёт до правды… И, прощай! Проигрыш! Парадоксально немного — ведь, по факту, достижение правды и есть победа разума, но оно открывает сосуд, из которого волной хлынут чувства. Мгновенно они пропитают всё твоё нутро, и даже если удастся закрыть этот фонтан, будет поздно.       — Это всё глинтвейн, наверное… — хихикнула Гермиона. — Я ничего не поняла.       — Хорошо, потому что я сам не понимаю, что несу, — заметно смутился Джордж. — Так… — он потёр ладони друг о друга. — А! Хотел показать тебе одно место! Готова продолжить прогулку?       — Определённо, — допив глинтвейн, кивнула Гермиона.       Они покинули паб и, дойдя до укромной маленькой улицы, трансгрессировали. Джордж попросил Гермиону не открывать глаза без команды. Когда Гермиона ощутила гудение проводов и свист ветра, норовившего забраться под одежду, она поёжилась.       — Стой! Ты не боишься высоты? — услышала Гермиона голос Джорджа.       — Где мы? — ей не терпелось открыть глаза.       — Так боишься или нет? — вновь прозвучал вопрос.       — Я летала на гиппогрифе и на драконе, карабкалась на высокую скалу, свисающую над морем. Что за дурацкий вопрос? — слегка раздраженно и выделяя каждое слово произнесла девушка.       — Всё понял, — с усмешкой сдался Джордж. — Тогда смотри.       Гермиона открыла глаза и засмеялась. Они стояли на последнем этаже строящегося высотного дома, с которого открывалась поразительная панорама вечернего Лондона, переливавшегося тысячами разноцветных огней.       — Восхитительно! — почти пропищала Гермиона. Дух захватывало и от высоты, и от вида города. — Но, Джордж, как ты нашел это место?       — Бродил по городу. Месяц назад.       — Ну да! — скептически воскликнула Гермиона. — С каких пор ты бродишь по Лондону?       — В тот день Анджелина сообщила мне, что уезжает.       — Прости, — Гермиона почувствовала себя очень неловко.       — Ничего, ничего, — поспешил успокоить её Джордж. — Всё это уже в прошлом. А если говорить о настоящем… Может быть, я ошибаюсь в своих выводах, и ты вправе будешь назвать меня придурком, и даже ударить. Можешь списать всё на глинтвейн, но я хочу сделать одну вещь. Потому что я буду считать себя идиотом, если не… — на последнем слове Джордж поцеловал Гермиону.       Поражение разума. В мире не осталось ничего важного, кроме собственных ощущений. Когда дыхание Джорджа коснулось ее губ, Гермиона почувствовала, как от солнечного сплетения по всему телу прозвенели струны нервов. Стук сердца звучал в ушах. Ей совершенно не хотелось открывать глаза, возвращаться в реальность.       — Ты прав в своих догадках. И это безумие, — выдохнула Гермиона. Немеющими пальцами она вцепилась в пальто Джорджа и отстранила его. Гермиона отошла от Джорджа и повернулась к нему спиной.       — Зачем ты так со мной? — прошептала она, чувствуя, как на глазах вскипают слёзы.       — Потому что я знаю, как это бывает, — Джордж встал рядом с ней, чтобы она слышала его. — Ты полюбишь одиночество, попадёшь в его сети. Оно будет обволакивать тебя, и ты будешь считать это своим спасением. И это будет конец. Ты не должна быть одна, когда темнота подбирается к тебе, и просыпаются ужасные чувства, которые дают иллюзию разума, но на самом деле пытаются его разрушить. Я не хочу, чтобы тебе было больно.       — А мне больно! — почти срываясь на крик, выпалила Гермиона. — Здесь и сейчас. Потому что это безумие. Потому что так неправильно. Потому что если всё это зайдет слишком далеко, у нас не будет обратного пути. Кем я буду в глазах твоей семьи?! — она была зла: неужели Джордж не понимал таких очевидных вещей?       — Тебя беспокоит такая глупость? Но, Гермиона, ведь решений множество. Мы можем уехать, если для тебя это так важно!       — В самом деле? — шокировано рассмеялась она. — О, нет. Нет. Нет… Такого не будет. Потому что нужно уметь вовремя остановиться. И это время — сейчас. Знаешь, почему? — спросила она Джорджа, который, казалось, был убеждён в своей правоте. — Первый пункт — безнравственность, потому что ты брат Рона. Второй пункт — время — всего лишь два месяца, как мы расстались с Роном, и месяц с того времени, как ушла Анджелина. Третий пункт — нездоровая почва отношений — одиночество, жалость друг к другу, незавершившийся процесс болезненного расставания и прочее-прочее.       — Хочешь, я назову все это двумя словами? — сердито спросил Джордж. — Глупые предрассудки, Гермиона. Я поражен тем, что эти предрассудки могут являться твоим моральным ориентиром. Прости, но это никак нельзя назвать разумом!       — Я. Не. Могу. Поддаваться. Этим. Чувствам, — проговорила Гермиона каждое слово, чтобы до него наконец дошло.       — Не можешь подумать о себе, забыв о «правилах». Кем они писаны? С каких пор ты думаешь о мнении других? — казалось, Джордж только и хотел, что поддеть её.       — Я считаюсь с мнением тех, кто мне дорог, — отрезала Гермиона, делая шаг и отодвигаясь в сторону от него.       — Пусть сейчас это прозвучит несколько самоуверенно, но поделюсь своим мнением, — складывая руки на груди, произнёс Джордж. — Может быть, ты учтёшь его, — пожал он плечами. — Итак, из наших разговоров выясняется, что ты, в общем-то, не жалеешь о прошлом, по твоим словам, хотя и держишься за него, но ты страшишься непредсказуемого будущего. Что в итоге? Скомканное настоящее из-за попыток подавить чувства, прикрываясь лже-моралью. Вот что я вижу. И я, наверное, весьма эгоистично посчитал себя человеком, который поможет сжечь мосты из твоего прошлого. Знаешь, большой радостью для меня была промелькнувшая сегодня надежда на то, что то, с чем так борется твой разум, не что иное, как влюблённость. Потому что в один из дней я понял, что единственным человеком, освободившим меня от уз прошлого, вдохнувшим в меня желание жить, была ты, — говорил Джордж, подойдя ближе и сжав в своей руке руку Гермионы. — Я понял, что ошибался, считая, что упустил свое счастье. Оно было совсем рядом, и я просто не обращал на него внимания. Я понял, что имела в виду Анджелина. Ей удалось разглядеть его раньше, чем мне. Потому что мой взгляд был обращен к прошлому. Знаешь, чего я теперь боюсь? Увидеть в твоих глазах то отчаяние, то разочарование, которое видел тогда, на скале у твоего моря.       — Перестань. Пожалуйста, — дрожащим голосом произнесла Гермиона.       — Я просто хочу помочь тебе. Чтобы то, что ты называешь безумием, наваждением, что вызывает в тебе чувство стыда, стало в твоих глазах тем, чем является на самом деле.       — Мы не можем… — качая головой, прошептала Гермиона, освобождаясь от руки Джорджа. Отойдя от него на несколько шагов, она трансгрессировала.