Гангрена

Рафаэль сам не мог, пожалуй, ответить себе, почему пожалел эту девку. Лучше б добил. Все равно ведь не выкарабкается — медикаментов у него кот наплакал, а она слишком истощена, чтобы бороться за жизнь без поддержки лекарств. Только промучается дольше. Да и черт знает, что за девка. Но везучая, этого не отнять. Он снова прокрутил в памяти их, с позволения сказать, встречу в коллекторе. Девчонка молча и почти бесшумно выскочила откуда-то сбоку и сзади, из нижнего яруса слепой зоны, профессионально и сильно направляя страшненький тяжелый клинок под ребра. Насмерть била сразу. С расчетом на человека в бронежилете, чуть сбоку меж гипотетическими пластинами. Собственно, в его случае угадала даже. Раф движение ее не услышал даже — шкурой почуял, поймал ударную руку в захват. Мимолетно подивился, что грязное, вонючее, но чертовски быстрое существо умело вписалось в его движение, не позволяя вывести руку на излом и двинуло, вернее, попыталось двинуть пяткой чуть выше колена опорной ноги, провоцируя серьезный и очень болезненный вывих… Без особых изысков, простенько, но мощно и действенно. С кем другим, наверное, получилось бы — она правда быстрая. Но мастер сай, чуть подшагнув к напавшей, смазал довольно ощутимый контакт чужой рифленой подошвы со своим бедром. На миг выхватил взглядом в слабом луче отлетевшего к стене и чудом не погасшего фонарика ее глаза — неправдоподобно светлые, отчаянные, в цвет рассыпанной ртути — и бешеный злой оскал. Потом же совсем легко было. Девчонка не смогла погасить инерцию, провалившись в неудачный удар, оставалось только, чуть сместившись в сторону, придать ей немного ускорения почти классической подножкой для гарантированно крепкого объятия с влажной кирпичной стеной. Она болезненно вскрикнула, впервые за эти несколько секунд, метнулась по стене в сторону, уходя из зоны добивающего и разрывая оказавшуюся опасной для нее ближнюю дистанцию, и… чуть ли не плашмя рухнула на пол. Будто вилку из розетки выдернули. Ему ее не то что жалко стало. Жалко у пчелки в попке… Да и футовская куртка на ней заставила скривиться брезгливо, пока не рассмотрел, что одежка явно с чужого плеча и судя по кровавым разводам на вороте, расстался с ней футовец вряд ли добровольно. Просто… любопытно, что ли, что за жиличка почти в непосредственной близости от его лежки объявилась. Непростая ведь. Интересно ее послушать будет. А потом «диким» в городе сплавить можно. Ей с ними будет явно сытнее и безопаснее, чем одной на крысиной диете в канализации. Да, он не поленился пройти чуть вперед и обнаружил склад объеденных крысиных шкурок, окровавленную лежанку и приспособление для сбора относительно чистой воды. С находкой пришлось основательно повозиться. Обтереть ее от канализационной грязи и крови, пока женщина без сознания, очистить вновь (следы от старых швов были хорошо видны) загноившуюся страшную рваную рану на бедре. Чувствуя себя последним мягкотелым идиотом, вколол с таким трудом добытый антибиотик, иначе не ровен час гангрену схлопочет. Пожалуй, на этом этапе, Рафаэль свою неудавшуюся убийцу готов был или зауважать, или признать невменяемой. Иного объяснения, кроме железобетонного упрямства и самоконтроля в первом случае или сумасшествия во втором, тому, что она дралась с такой раной, он не видел. И хорошо дралась ведь, хладнокровно и шустро. Окажись на его месте менее опытный человек — уделала бы. Еще с того, первого удара. Кстати, теперь, при относительно нормальном свете, можно было понять, что нападавшая была именно взрослой женщиной, а не девчонкой, как ему вначале показалось, правда, это не отменяло вопроса, что же с ней теперь делать. Ладно, черт с ней, метаться перестанет, и впрямь стоит Джейку отнести. Выживет — будет им новый боец. _________________________________________________________ Когда Эфа очнулась, в помещении было пусто. Из-за стены слышались ритмичные звуки ударов, туда вела тронутая ржавью металлическая дверь. Еще два прохода вели в соседние помещения. Один из них дверь не предусматривал, а вот второй был наглухо задраен запирающей конструкцией, больше всего напоминающей корабельный шлюз. Основательно так. Не всяким зарядом вынесешь. Допрос там, что ли? — в животе заледенело памятью. Да нет, не похоже. Во что-то неживое бьют, звуки характерные. Да и вскриков не слышно. Чутко прислушиваясь к окружающему пространству, женщина попробовала встать. Тупая ноющая боль в бедре тут же, будто обрадовавшись, грызанула так, что она едва сдержала звериный вой. Точно. Там же воспаление было. Когда она пыталась напасть на того неизвестного мужика с рюкзаком (последнее, что удалось вспомнить, дальше память выдавала голимую ересь о вооруженной саями человекоподобной одноглазой черепахе), нога горела, будто вместо берцовой кости какой-то палач-оригинал засунул внутрь конечности раскаленную докрасна арматурину, немилосердно дергала и воняла мертвечиной. Она уже почти всерьез рассматривала вариант с попыткой самостоятельной ампутации, но пришла к выводу, что быстрее и легче завершить затею десятилетней давности и перерезать себе вены. Благо, теперь умеет. Сейчас же бедро продолжало время от времени подергивать и тупо и нудно, если не пытаться его кантовать, болеть. Твою мать. Может, это культя ноет? А то, что болит вплоть до колена — эти, как их? Фантомные боли? Видела она тогда в госпитале, как парень все орал от боли в ступне. Фишка в том, что ногу ему по колено оттяпали. Женщина приподнялась на локтях и с облегчением все-таки обнаружила наличие собственной конечности на ее законном месте. Сцепила зубы, пробуя пошевелить сначала пальцами, голеностопом. Закусив до крови ребро ладони и болезненно захрипев, чуть согнула ногу в колене. Вот и хорошо. Вот и славно. Живем. А боль что? А боль тьфу. Боль — иллюзия. Кажется, это откуда-то с Востока? Япония? Китай? Черт знает. Да и хрен с ним. Главное, что она, сука, иллюзия. И не сметь сомневаться. И думать о том, нафига все это и что же дальше, тоже не сметь. Город этот проклятый вспоминать не сметь, людей, раздавленных и разбитых, отчаявшихся, сломленных и опустившихся, но говорящих на чужом, ненавистном языке помнить не сметь. Краткосрочные тактические цели и баста. Выполнять! А потолок кружится над головой. Мнется топленым пластилином и устремляется обратной воронкой куда-то вверх, каменные стены плавятся и оплывают тяжелыми, густыми потеками. Выпускают из себя искривленные в нечеловеческом страдании рожи, с залепленными плавленной глиной до полной неузнаваемости чертами. Раззявленными в беззвучном вопле ртами и провалами раскуроченных глазниц. И это так больно и страшно — не знать, не помнить, кто на тебя смотрит через толщу размякшего бетона. Кто просит, умоляет, требует, вопит о запоздалой помощи, милосердии, жалости. Женщина на матрасе, не замечая уже нестерпимой боли в разорванном бедре, сжимается, сворачивается, скукоживается рожденным до срока эмбрионом, тихо и жалко скулит. Не веря и не надеясь, что кто-то может отогнать тянущее к ней бледные желтые больные руки безумие. Она замирает напряженно, истончившейся на микроны струной, когда чувствует чужие руки на своих плечах. Ее переворачивают и она смеется хрипло и долго, видя перед собой все ту же черепаху, что приходит к ней в бреду вот уже… сколько? Четыре приступа подряд. Черепаха дает ей восхитительно холодную, хоть и отдающую металлом воду, неумело проводит трехпалой ладонью по грязным спутанным волосам и что-то рокочет вполголоса. Не то успокаивающе, не то раздосадованно. Женщина силится понять, что такое ей говорит ее единственное не пугающее, не спрашивающее ее ни о чем и не в чем ее не обвиняющее видение. Но понимание это ускользает, хотя она и уверенна, что язык она знает прекрасно. Не воспринимает просто. Потому что чего-то важного не хватает внутри. Что-то кончилось, сгорело, сломалось. И, вопреки всем тренировкам, вбитым в подкорку, как собачке Павлова условным рефлексам и здравому смыслу, она улыбается и шепчет по-русски — «Спасибо». _________________________________ Она почему-то называет ему настоящее имя. Не хочет вспоминать заученную тысячи жизней назад легенду. Не хочет помнить, для чего она тут, иначе следом придет осознание собственной полной ничтошности. И произнести привычный, ставший давно ближе данного при рождении имени, позывной, тоже не выходит, язык не ворочается, будто утратила на него право. Хрипло каркает в ответ на его «Рафаэль. Можешь Рафом звать»: — Александра. Алекс. Или Сандра. Похрен. Хочешь, что свое придумай. — Сандра, — выбирает черепаха. — Пусть будет Сандра, — женщина отворачивается, цепляется взглядом за трещину в бетонной стене. Даже имени у нее не осталось… Сдавшаяся. Раздавленная. Дохлая.