Гангрена

Псина выскакивает из прогала меж кустарника совсем неожиданно и молча. Эфа все еще плохо слышит после контузии, различая звуки так, будто сидит в огромной пустой бочке. Женщина реагирует на движение и уходит с траектории прыжка, не давая сомкнуть зубы у себя на горле, изворачивается, едва не заорав от боли в боку и бьет на встречу очередному молчаливому броску, используя пистолет вместо кастета. От собак нельзя убегать. Особенно от таких — сытых, тяжелых, лощеных, мускулистых с коротким обрубком хвоста, широкой мощной грудью и челюстью, что медвежий капкан. Бойцовая сука. Натасканная на людей. На убийство, потому что иначе давно бы залилась громким лаем. Только вот Эфу натаскивали тоже. Поэтому она через кричащие болью мышцы кидается вперед, стараясь свалить зверя с ног своим весом. Вталкивая сталь глубже в пасть и прижимая предплечьем второй руки мускулистую толстую шею к земле. Псина хрипит и роняет розовую пену со сколотых клыков, вертит лобастой башкой, стараясь избавиться наконец от металлического препятствия в пасти и сомкнуть зубы на хрупком живом предплечье, скребет в ярости широкими сильными лапами. Эфе больно, у нее совсем нет сил и она почти не видит ничего перед собой, чувствуя, что голова вот-вот взорвется, разлетится в осколки и ошметки, как от прямого попадания крупнокалиберной пули. Есть ненависть, лютая обида и стальной хризантемой цветущая в груди необходимость отдать кипящую задавленным воплем боль обратно убивающему ее миру. Жить, чтобы драться, драться, чтобы жить. Закольцованный в надорванных венах личный непрекратимый семилетний ад в тысячи тысяч кругов. Разбитое о стиснутые в рутинном терпении зубы, так и не сорвавшее связки, рожденное искалеченной жизнью проклятие: «СДОХНИ!». Эфа бьет коленом в мягкий, лишенный защиты живот зверя, вырывая первый жалобный скулеж, чуть перекатывается, прижимая собой собачье тело и вдавливает колено сильнее, чувствуя как рвутся внутренности и ломаются ребра. На руки из пасти плескает горячей пенистой кровью. Она смеется тихо, и падает обессиленно на еще подергивающееся в агонии горячее тело, чувствуя как дрожат, отходя от лютого напряжения, собственные мышцы. Черт, как же холодно здесь. Шагов патрульного она не слышит, ощущая вселенную сейчас лишь через грохочущий в черепной коробке пульс. Как внутри огромного колокола. Ей кажется, что она сама вибрирует в такт чудовищной силы звуковым волнам. Бумм-туммм. Бумм-туммм. На очередном «тумм» бок взрывается болью от удара тяжелого ботинка. Сил вставать и драться больше нет. Даже злость вся растворилась, расслоилась на бессмысленные октавы в тяжелой поступи безразличия. Бумм-тумм. Пальцы липнут от крови. Небо над головой серое, дымное от чадящих вдали заводов. Ветвями колышется. Ветви черными, холодными мертвыми змеями в небо ползут. Не могут взлететь, хвостами в проклятую землю вросли. Небо дышит дымными клубами, лезет в глаза, в легкие. Эфа лениво, сквозь поселившийся под черепом ритмичный гул, думает о том что скоро, всего через несколько мгновений, все кончится. Совсем все. И ей станет блаженно никак. Звякает пряжка чужого ремня. Собственный смешок, проглоченный вместе с сырым йодистым воздухом, отдается в висках ломкой болью. Ну да, место уединенное, че б не расслабиться. Она бы посмеялась над несчастным, что умудрился найти сейчас ее привлекательной для себя, только… слишком уж болит голова и на горизонте дымят заводы. В полную силу дымят. Много, чудовищно много заводов. А еще дроны, что она уже видела во время облавы на себя двое суток назад, которые провела забившись в нору, как загнанное больное животное, не найдя в себе сил после осознания абсолютной своей бесполезности и бессилия даже на то, чтобы перебрать и просушить имеющиеся у нее патроны. Совсем другие дроны, которые не видели еще ни на одном из фронтов. О которых никто там, дома, не знает. О которых знает лишь она. И она снова, Господи, должна. Солдат в черной чужой форме дышит тяжело и материться на закоченевшие на ветру пальцы, которыми все не получается развязать завязки на поясе незнамо откуда взявшейся здесь, близ брошенных причалов полудохлой тощей бабы, возбужденно покачивает бедрами в предвкушении будущего удовольствия. И не успевает толком среагировать, когда эта самая баба обхватывает его рукой за шею, вяля на себя, а в печени оказывается всаженный по самую рукоять его же танто. Эфа с хриплым матом сталкивает с себя мертвеца, заставляет себя встать и доковылять до остывающего собачьего трупа. Нужно приводить себя в функцианальное боеспособное состояние, а для этого нужно жрать что-то кроме трофейных галет. _______________________________________________________________ Она выжила. Эфа пытается как-то принять этот факт, осознать и запихать его в разбитые рамки реальности. Ваш господин Шредер. Служите Шредеру. Эфа до рези в глазах и головокружения всматривается в огромные проекторы и людской поток обреченно плетущийся меж серых, обезличенных домов. Голова гудит и звуки пробиваются как сквозь толщу воды. Ваш господин Шредер. Служите Шредеру. Мысли ворочаются туго, и у Эфы не проходит ощущение, что все вокруг нее — это дурной вязкий кошмар, в котором она тонет, как в трясине белорусских болот. Холодно и зыбко и некому слегу протянуть. Она отчаянно цепляется за известные ей разведданные, в сотый, тысячный раз за те дни, что живет на ненавистной чужой земле, прокручивает имена вражеских генералов, прикидывает сценарии по которым в «Большом яблоке» мог установиться автономный по отношению к центральному командованию тоталитарный режим и тонет, тонет, тонет, проваливается в нагромождении собственных безумных фантазий… Потому что не может такого быть, что бы не знал никто. Она старается понять, что же делать ей теперь, как сообщить, как… Нужно ведь что-то делать, что-то…да что угодно, лишь бы не зря все. Лишь бы… Она не знает что. Эфа мечется по почти что пустому, отгороженному от жилых охраняемых районов, городу, натыкаясь на патрули в незнакомой, не разу не виданной форме, на редкие группки запуганных, голодных, еще не пойманных людей, стаи бродячих одичавших собак. Иногда подходит к периметру, проскальзывая мимо охраны и снова смотрит. Ваш господин Шредер. Служите Шредеру. _______________________________________________________________ У нее температура и голова кружится. Ломит бок и что-то неправильно хрипит в болезненно на глубоких вдохах дергающих легких. Она дышит тяжело и стучит зубами от противного липкого озноба, буквально заставляя себя совершать каждое последующее движение и вынимает из тела только что добитого «языка» нож. На этот раз молодой сильный парень в черной форме с алым языком пламени на нашивке. Тело развито характерно для бойца. Тяжелый, сука. Он ничего не сказал ей. Ничего из того, что ей нужно было услышать, ничего из того, чего бы она уже не слышала от других. Ни одно его слово не может не должно представлять для нее какую-либо ценность. Дезинформация. Ложные данные. Жалкая попытка сбить с толку вражеских диверсантов. А может, это она сама? Запустила начинающуюся простуду настолько, что не может отличить бред от реальности? Или контузия сильнее, чем казалось поначалу и что-то в ее мозгу повредилось, перестало работать, сломалось и нужно теперь как-то починить? Зато теперь у нее есть дробовик и аптечка. Смутно припоминаемый из училища дробовик Энигем с непривычной другой это она, она наверняка путает что-то линией торца приклада и аптечка с незнакомыми, ни разу не виденными в их медикаментозных наборах препаратами. Эфа жмурится и трясет головой. Принципиально не рассматривает маркировку, хватая дрожащими, только что оттертыми от чужой крови пальцами, шприц-тюбик с наименованием на -ицин. Всаживает лекарство себе в бедро. Дезинформация. Ложные данные. Не сметь верить. Нельзя! Плевать. У нее есть оружие. Есть патроны. Она дышит. Она может должна драться. Эфа ухмыляется, чувствуя, как жалко дрожат губы, и срезает с трупа веревки. Сталкивает в канаву. Нет нужды тащить тело к воде, скоро на запах крови придут собаки и позаботятся о том, чтобы следов экспресс-допроса никто не обнаружил. Мало ли, кого бродячие псины заели. Эфа дрожит и хочет кричать от ужаса, потому что, кажется, знает, как проверить полученные на допросах данные.