Гангрена

      Рафаэль отвлекается от методичного избиения наполненного песком манекена, различив за собственным дыханием и звуками ударов едва слышный шорох одежды и босых ступней по бетону. Морщится недовольно — ведь притащил же ей тапки, раз сама не догадалась найти, так хрен ли не носит?       Он останавливается, оборачивается, давая женщине возможность сказать, зачем пришла. Не тренироваться же, в третьем часу ночи. Сандра может, на самом деле, но только не вместе с Рафаэлем. Стесняется она его, что ли? Он бы, по прошлому своему опыту, решил, что боится, тем более, что женщина в принципе почти всегда предпочитает выдерживать дистанцию, только… Только она сама с ним осталась, никто ее не вынуждал. Да и уйти она вольна в любой момент, тем не менее, всегда возвращается.       Домой?       Сандра, так и не проронив ни слова, шагает в сторону от дверного проема и сползает по стене на пол, обхватив голыми руками колени. Всем видом своим демонстрируя, что она совершенно случайно вдруг явилась сюда среди ночи и в обществе черепахи совсем не нуждается. Абсолютно независимо мерзнет здесь нахохленной кочкой. И зыркает почти враждебно, с настороженным ожиданием: прогонит, нет? Если попросить ее уйти — уйдет. И будет до утра в пропитанном страхом одиночестве ждать… Раф не очень горит желанием знать, что ей снится. Ему бы с собственными призраками ужиться.       В желтоватом свете тусклой электрической лампы видны слипшиеся от пота волосы на висках женщины и покрывшая ее плечи гусиная кожа, упрямо поджатые обветренные губы. На болезненно-острые скулы падает густая тень от нежданно длинных ресниц.       Рафаэль все еще продолжает иногда задавать себе вопрос, зачем же он вернул ее. Зачем пытается как-то притереться и что-то узнать про нее, позволяет понемногу узнавать себя? Неужели так важно и нужно оказалось не предать невозможное доверие совершенно чужой загнанной и доведенной почти до безумия человеческой женщины?       Или не все так красиво и благородно и куда проще, на самом деле? Тупо бабы рядом не хватает, а, Раф?       Он давно не мальчик с бушующими гормонами и глупой, наивной надеждой, что его смогут полюбить несмотря на его облик и нечеловеческую сущность. Да и недолго эта надежда жила. Слишком быстро он повзрослел. Слишком много на пути было потерь, боев, побед и поражений. Были женщины. Не много, да. Но достаточно, чтобы осознать, что прелесть близкого, почти доступного, по-человечьи теплокровно-горящего женского тела проигрывает в неравной битве той пепельной пустоте, что смотрит на него из зрачков Сандры. Сколько там той прелести? За всеми шрамами, сросшимися переломами и вечно настороженной готовностью к удару? Призрачным, неясным, колющим образом-воспоминанием мелькает образ Джен. Он ведь любил ее. Глупо, неправильно, болезненно, давно. Но, правда, любил. Нежную, хрупкую, теплую, чистую доверчивую Джен. Почти прозрачная атласная кожа, тонкие, трогательно-беззащитные белые руки, шелк блестящих длинных каштановых волос и трепетно-мягкое тело. От нее почему-то всегда пахло ванилью.       Сандра не теплая — ледяная. Будто слепленная из острых граней и крайностей — режется, жжется. Сандра не хрупкая — живучая, как сорняк. Раф помнит — Сандра закусывает ремень и рычит по звериному, вырисовывая этим рыком каждую жилочку и артерию на сведенном задушенным криком горле, когда он шьет наконец очистившую рану на ее рельефно-мускулистом, твердом бедре.       Сандра нифига не нежная. Она ругается как сапожник, умеет добивать сигарету в три затяга и опрокидывать в себя едва разбавленный медицинский спирт, не напрягая мимику. Сандра какая угодно, но не доверчивая. Раф знает, что ему его найденка верит больше, чем всем обитателям этого измерения вместе взятым, но видит, как напрягается линия ее плеч, когда ниндзя проходит за спиной. Сандра его не слышит — чует. Как едва заметно вздрагивают ее мышцы, когда Раф касается ее ненароком. Будто генерируется электрический разряд. И разряд этот ничего общего с воспетой романистами пресловутой искрой не имеет. Руки у Сандры, как и у Джен, худые. На этом сходство заканчивается. Ладошки Джен страшно было взять в свои, вдруг повредишь ненароком. Ладошки и плечи Джен — хрупкий фарфор. Руки Сандры же… вы видели когда-нибудь альпинистские тросы? Тонкие, легкие и неправдоподобно прочные на разрыв. Сандра какая угодно, но не беззащитная. Он видел уже, как ее пьянит чужая кровь. И как, не меняясь в лице, заученно-рутинно тянет она спуск.       Рафаэль понимает, что его защита Сандре необходима, как пересадка костного мозга больному лейкемией. Только вот защищать Сандру нужно от нее самой.       Раф, зло помянув черта, выходит из тренировочного зала, оставляя Сандру одну. Возвращается почти сразу и, не глядя, швыряет ей на голову шерстяное одеяло, ворчит, отвернувшись: — Свалишься с воспалением, второй раз выхаживать не буду.       Слушает, возясь с подрасшатавшимися креплениями манекена, как Сандра несколько секунд копошится под плотной тканью. А потом, устроившись под ней, снова замирает, вздыхает тихонько.       Рафаэль возобновляет издевательства над спортивным снарядом, стараясь сдержать неуместную вроде бы улыбку.