Гангрена

      Рафаэль пристраивает на место покосившуюся балку на служебном входе давно пустующего портового склада, возвращая двери вид заброшенный и унылый, и нервно передергивает плечами. Снова это ощущение чужого взгляда. И ведь тихо все вокруг, мертво — ни души. Он уже несколько раз проверить успел, но чувство, что за ним наблюдают, не проходило. Про себя ниндзя уже решил, что в это место больше не придет. Хоть временная берлога уже практически готова была. Тренированное годами чутье настойчиво твердило, что он здесь не один.       Он сам пока не решил, для чего готовил этот запасной вариант убежища. Не доверял Сандре, вернее, ее профессионализму, опасаясь, что из-за ее прогулок их лежку могут раскрыть? Хоть и знал, проверял по первости, что она исправно обрубает возможные хвосты. Или…       Она ведь не нужна ему. В конечном итоге, черт возьми, не нужна же. Потому что уйдет. Или убьют ее. Или сама с катушек съедет окончательно. Лучше уж сразу. Не место человеку рядом с мутантом. _________       Уже седьмые сутки, как Раф не возвращается в убежище. Он злится и стискивает зубы до хруста, то убеждая себя поиметь совесть и вернуться, то плюнуть и свалить подальше. Потому что женщина эта становится его уязвимостью. С каждым днем все глубже и глубже ртутью больных глаз впитывается под панцирь. Отравляет. Потому что ему перестает быть все равно. Уже перестало, если уж совсем честно. От понимания того, что никуда он уже в ближайшее время от своей находки не денется, подмывало сделать что-то назло, доказать себе и Сандре, миру всему, что ему на все, и на нее конкретно и в особенности, фиолетово и параллельно. Не нужно. Не важно. Мимо.       Толку-то?       Раф уже слишком, опасно привык, что его ждут. Встречают. Сандра не улыбается и не встает навстречу, не бросает упреки и не спрашивает, где он был и почему задержался на лишние сутки. Лишь стреляет коротким внимательным взглядом и почти незаметно выдыхает, возвращаясь к своим делам. В видавшем виды холодильнике всегда ждет что-то сытное, восстанавливающее силы. Пусть греть пищу чаще всего приходится по-прежнему самому.       Он слишком, опасно, снова привык, что пахнущие застарелой подземной сыростью ледяные стены убежища за эти месяцы хоть чуть, но стали теплее. ____________       Перед тем, как вернуться, Рафаэль, перестраховываясь, все же находит ту точку, откуда на него смотрели. В примыкающем к окраине порта давно оставленном и ненужном, оплывшем краями и поросшем кустарником карьере почти в миле от облюбованного для временной базы места.       Почти не удивляется даже. Лишь коротко матюкается с досады, что пришлось долго искать.       Сандра, почувствовав его приближение и поняв, что ее обнаружили, встречает черепаху, расслабленно откинувшись спиной на песчаный взгорок. Коротко косится из-под полуприкрытых век:       — Там растяжки были.       — Я заметил.       — Хорошо. Не на тебя ставила.       — Видела кого? — Рафаэль садится рядом, копируя ее позу, панцирь удобно утопает в песок. От женщины едва заметно тянет жженым порохом — стреляла. Скорее всего, уже больше чем сутки тому как. Раф морщится. Он ненавидит этот запах. Сильнее он ненавидит только взрывчатку.       — Собак в основном. Стая голов в сорок на западе. Патруль фут-полиции раз в сутки дефилирует. Ты их сам видел. К реке утром за каким-то хреном пара «диких» спускалась. Я трогать не стала, — у Сандры привычная уже штурмовая М-4 (на которую она уже второй месяц матерится заковыристо и с непривычной страстью) и мощный снайперский прицел. Отдельный, вместо бинокля. Раф не спрашивал, где она берет все свои приблуды. Подозревал, что шарит по полицейским участкам или складам. По большей части там растащено все, но если порыться или сунуться на охраняемую территорию, то поживу найти можно. Рафаэля коробило каждый раз, когда приходилось делать что-то подобное. Хоть особым моралистом себя и не считал никогда. Будто в спину глаза чужие родные осуждающе смотрят.       Сандре не запрещал. Видел, что она без этих железок жить не может.       Закат в этот раз удивительно яркий. Розово-оранжевый. Обманчиво красивый. Он скользит ласковыми пальцами по брошенным домам вдалеке, подмигивает расцвеченными усталым солнцем битыми оконными стеклами, заставляя агонизирующий город сверкать и притворяться прежним, живым. Задорно улыбается солнечными бликами на свинцовой глади Гудзона.       Будто не было ничего. Будто все по-прежнему. Так, как было два десятка лет тому назад.       Сандра смотрит на истоптанный песок между подошвами собственных берец. Преодолевая огромные для него барханы, перед ней, стремясь скорее достичь спасительного дома, карабкается крошечный рыжий муравьишка. Женщина, щурится от настырного игривого солнца и коротким движением стопы погребает отважного путешественника под нагретым за день песком. Рафаэль смотрит на Сандру, игнорируя раскинувшуюся перед ними прощальную солнечную феерию. Они оба отказываются от предложенной им лживой иллюзии. Оба знают, что как прежде не будет ни-ког-да.       — Нахера?       — Мм?       — Пошла за мной нахера? Женщина небрежно жмет упрятанными в камуфляж плечами, прикрывает глаза. Отвечая, похоже, честно:       — Испугалась.       Ниндзя хмыкает и понимает, что просто не знает, что ей сказать сейчас. Сандра вздыхает тяжело и тоже молчит, исчерпав лимит своей, черт ее дери, мазохистической честности. Не спрашивает, вернется ли Раф или оставит ее одну. _____________       На город падает привычная давно тьма. Бархатной аппликацией вырисовывая силуэты уцелевших высоток на чернильно-синем фоне небесного купола. Холодает. На металле и живых прутиках зацепившегося за рукотворный склон ивняка мелким морозным бисером проступает роса. Сандра бесшумной ночной хищницей, настороженно, чутко пригибаясь к земле, скользит вниз, ближе к воде. Не оглядывается. Не зовет и не просит. Рафаэль рассматривает песок у себя под ногами и чувствует себя первостатейной скотиной. ______________       Здесь, на берегу, пахнет тиной и едва уловимо чем-то техническим, солярным, стальным. Сандра стоит почти по пояс в воде и смотрит туда, в глубину. Смотрит так, будто сейчас, вот прямо сейчас, метнется туда. В ледяное, упругое, темное. Будто зовет ее кто оттуда.       Рафаэль едва не потерял ее из вида, когда вместо того, чтобы направиться к городу, женщина неожиданно свернула в сторону пирсов. Нашел здесь.       — Топиться собралась? — хочется тоже залезть в воду и вытащить ее оттуда. За шкирку, за волосы, хоть как. Потому что холодно и потому что Сандры сейчас нет здесь. Потому что видит она что-то там, в непроницаемо черной, тяжелой и плотной водной толще. Помнит что-то. И нужно вернуть её, пока… что?       Дурость-то какая, боги. И ты, Раф, дурак.       Подойти, перекинуть через плечо и вытащить на берег не позволяет гордость. Будто это будет означать его капитуляцию. Признание своей же слабости.       Там, за выдающимся в устье громадной реки мысом, знаменитая и на удивление еще почти что целая статуя Свободы.       Женщина вздрагивает, неестественно выпрямленная в застывшей стойке спина ссутуливается чуть, и она перестает напоминать фигурку из набора оловянных солдатиков. Фыркает мягко, все еще не отворачиваясь от в темноте кажущейся непроницаемой и густой водной глади:       — Ты против?       — Вроде у вас утопленницы русалками становятся? И мужиков потом к себе таскают?       — У нас?       — У русских.       Она будто встряхивается. Передергивает плечами, разворачивается все-таки с коротким удивленным смешком. Заставляя круги разбегаться по матовому стеклу Гудзона, подходит почти вплотную. Поправляет впившийся в ключицу ремень винтовки, смотрит снизу вверх, мимо протянутой руки в лицо:       — Издеваешься? Какая из меня русалка?       — Стремная. Домой пошли. Ундина, мля.