Гангрена

Она вскакивает с задушенным всхлипом, вырываясь из родных, холодных, мертвых рук. Давится воздухом, очумело оглядываясь вокруг. В убежище тихо и темно. Где-то за ящиками копошится одинокая крыса. За стеной спит Рафаэль. Сигарета ломается в сводимых нервной судорогой пальцах, колесико бензиновой зажигалки бесполезно прокручивается, скупясь на спасительный сейчас огонь. Тошно. Сандра чувствует в своем теле каждую жилу, мышцу. Болит все. Нудно и тягуче. Она скатывается с ложа, путаясь деревянными ногами во влажном, пахнущем мышами и ее потом шерстяном одеяле, и шлепает по бетонному ледяному полу к импровизированной ванной. Пахнущая осенней листвой и старым металлом вода обжигает холодом, но так и не проясняет мысли. Сандра поднимает глаза и долго вглядывается в висящий на стене осколок зеркала. Зачем Рафу зеркало? Он же не бреется… Приходит мазком, на границе памяти забытое: «смотреться в разбитое зеркало — к несчастью». Вызывает смешок. Из зеркала на нее смотрит Предательница. Забывшая слова Присяги. Трусливо выжившая. Живущая среди врагов. Трясущаяся от отвращения к самой себе и цепляющаяся за эту гребаную жизнь. Где-то под желудком, настырно толкаясь в него, ворочается ком тошноты. Взгляд женщины цепляет татуировку с эмблемой отряда на перевитом сухими мышцами тонком плече. Нет ее. Той, что достойна была носить на плече гвоздику.* Сдохла. Лишь ниточка к тем, кого когда-то роднее не было, кто заменил отдалившуюся (отвергнутую?), ставшую после ее решения чужой семью, тем, кто приходит сейчас во сне и зовет сестрой, ищет по ее сломанному сломленному телу жесткими черными мертвыми руками, она видела — сукровица, темная, мутная — из-под ногтей сочится, чей захлебывающийся, требовательный шепот она слышит из тонущих во мраке углов, кто смотрит вытекшими от ядерной вспышки глазами куда-то под диафрагму и вот-вот позовет с собой. Сандра отворачивается от зеркала, не выдержав взгляда. _____________________________________________ Рафаэль просыпается от бьющего по рецепторам запаха жженого мяса. Из центрального помещения, служащего одновременно Сандриной спальней, залом и кухней льется приглушенный, чуть заметно танцующий свет. И несет паленым. Саи оказываются в руках будто бы без участия сознания. Ниндзя скользит огромной невесомой тенью по стене и осторожно выглядывает в дверь. И давится готовым сорваться с языка ругательством. Сандра сидит за обеденным столом и, зажав в зубах скрученное в жгут кухонное полотенце, в свете четырех горящих конфорок скоблит ножом собственное плечо. Второй, сменный, клинок калится на огне. Ее колотит от боли крупной дрожью, но женщина упрямо продолжает сначала прижигать, а потом соскабливать изукрашенные наколкой участки кожи. _______________________________________________________ …Они оба сидят на полу, и Раф смотрит на подплывающую синеватым отеком скулу сжавшейся рядом женщины. Стол невразумительным набором покореженного пластика разметан по всему помещению. Вины за собой он не чувствует — Сандра отличный, умелый боец, и по-другому выбить из намертво стиснутой в истерике ладони раскаленный клинок оказалось просто невозможным. Да и херня это, по сравнению с ее изуродованным плечом. — Знаешь сказку о птице Феникс? Которая из пепла возрождается, как ни жги ее? Вот внутри — оно как раз та птица. Пшш! Сгорела. Кажется, дотла. Ничего нет больше там. Пепел оседает. Не горячий уже даже — равнодушно-остывший. Никакой. И вроде пустошь выжженная остаться должна. Ан нет, поднимает что-то голову — кроваво-обнаженное, бескожистое, голое, с нежизнеспособно тонкими прозрачными косточками. Как застуженный цыплок-болтыш. И опять — пшш! И пепельные хлопья. А из-под них опять лезет, тычется что-то в жизнь, в сукровице, через обгорелые трещины сочащейся, живыми обнаженными на срезе нервами оплетенное, слепое, и новорожденно-извечно-древне-склизкое. И снова по этому живому, дергающемуся, пульсирующему — пшшш! И думаешь — когда ж оно сдохнет уже? А оно все лезет, бьется, живет и нудяще, на одной ноте, тянет, болит, — Сандра послушно пьет фильтрованную воду большими редкими глотками, корчась отвратительно в своем углу, растирая заледеневшие памятью плечи. Ее тошнит, но в желудке совсем пусто. Оттого она лишь редко всем телом вздрагивает, непроизвольно глуша голос на особо сильных позывах. В горле саднит от жажды и неизбытого крика. Она сама себе сейчас напоминает жалко конвульсирующего на асфальте рассеченного на части дождевого червя. Напоминала бы, если б могла себя со стороны увидеть и осмыслить увиденное. Рафаэлю почти противно. Почти мерзко. Почти. Если б не обжегшая тогда что-то глубоко там под панцирем, меж ребер, бешеная ртуть. Он сидит рядом, едва соприкасаясь с телом женщины, которую мучительно выламывает в заглушаемой остатками не гордости даже — упрямства — истерике. И старается не слышать, не слушать захлебывающийся, горячечный шепот, временами переходящий в хриплый крик. Просто отупело смотреть, чтобы эта шалая с собой еще чего не сделала. Старается не замечать, что что-то внутри сжимается в такт вибрации ее голоса, что-то, до сих пор не подохшее, бьется рядом с сердцем и тоже хочет закричать. Рафу самому-то хочется трусливо сбежать, наорать и хлопнуть дверью, чтобы не догнало то, что все эти годы умело пряталось за спиной… и… не вспоминать, и не отзываться всеми потрохами на сбивчивые, бредовые откровения случайно рядом оказавшейся бабы. Потому что исправить не получится, как не рвись. Он знает. Рвался. Рвался и загонял себя до кровавой пены на губах. А толку? Ничего кроме потерь эта гонка не принесла. Странно. Он ведь думал, что смирился. Привык наконец-то. Брехня. Голимая, дешевая, как оказалось, брехня. Он сгребает женщину ближе, прижимая трясущееся ледяное (кто тут холоднокровный, спрашивается?) тело к своему пластрону. Не то в подчеркнуто небрежном объятии, не то в неаккуратном захвате. Лишь бы заткнулась. Кружка выпадает из ее пальцев и катится в темноту. Остатки ледяной воды плескаются куда-то в ноги, вызывая непроизвольную короткую дрожь. Рафаэль игнорирует пару ощутимых, хорошо поставленных ударов в бок. Чувствительно, но по-настоящему пробить все-таки Сандре не позволяет несерьезная, по сравнению с Рафовой, масса ее тела и хреновая возможность замаха. Она наконец замолкает и пару минут стучит зубами куда-то ему в подмышку. Потом затихает. Рафаэль считает время до невидимого отсюда рассвета.